– «Вся власть теперь у новых, “летучих”, военных судов, – читал отец, – кого хотят, того казнят, а на грудь табличку – мол, за трусость и за измену. Своих же мальчиков! Я знаю, идет война и по закону военного времени дезертирство… но ведь жизнь, Эмиль… Ах, не выразить мне эту мысль на бумаге, но уверена, ты поймешь ее! И знаешь, кого вместо этих бедолаг тащат в ряды защитников, чтобы заткнуть дыры? Мальчишек из гитлерюгенда! А те, дураки, и рады в войну поиграть по-настоящему – в двенадцать-то и тринадцать лет что еще надо? Их светлые головки легко задурить и отправить умирать на баррикады за пропащее дело. Целыми ватагами по-книжному бросаются на прорыв и погибают под беспрерывной пулеметной очередью. Пишу, а в голове не укладывается: это же дети, Эмиль, как наш Вилли, когда приехал в то первое лето ко мне в Бад-Хомбург. Вчера вечером, когда опять завизжала сирена, я вместе со всеми бежала по узким проходам мимо тех треклятых баррикад, задыхаясь в густых черных клубах дыма, валящих с Потсдамерплац, и сложно было в этом дыму не наткнуться на тело одного из тех малолетних солдатиков, которые густо устилали наш путь в убежище. Вот уж правда, никогда больше не смогу употребить выражение “идти по головам”, потому что я истинно шла, никаких иносказаний не оставила эта проклятая война. Один раз я едва не провалилась в воронку от бомбы, кто-то, спаси его Бог, подхватил меня под руку, но я кинула взгляд не на этого доброго человека, а на небо, не летят ли. А там… Я такого чистого, прекрасного звездного неба давно не видела, Эмиль. И я пошла обратно, туда, где не было видно отблесков пожаров. Вышла на площадь, окаймленную остатками стен разрушенных министерств и дворцов, – никакой жизни, даже легкого дыхания не было там, где еще недавно она бурлила. Теперь лишь мертвечина, подсвеченная холодным сиянием луны и звезд. Но я смотрела в пустые глазницы окон – и видела яркие богатые витрины. Смотрела на поломанные столики – и видела кафе с изысканными десертами. На взбугрившиеся тротуары – и видела счастливых, нарядных гуляющих людей. И лишь одному Богу известно, как меня вдруг поглотило желание жить. Душа просила жизни, понимаешь?! Жизни, в которой можно прогуляться по ночному городу и насладиться им, вдыхая каждый глоток воздуха без гари пожарищ и пыли рухнувших стен, без карабканья по баррикадам. Господи, как мало нам, оказывается, нужно. Просто воздуха без гари и пыли… И у нас ведь все это было! Неужели тот, кто может прекратить все это одним словом, так до сих пор и не понял, чего жаждет его измученный народ? Мы в курсе, что фюрер здесь, в городе, он в своем бункере под канцелярией. Он близко, но в то же время так далеко от нас, раз не в состоянии действительно осознать, что происходит с его народом.
