– «Все столь апатичны, что, кажется, уже ничто не способно вызвать эмоции у этих гашенных ужасом людей, – продолжал читать отец, – но начинается очередная бомбежка, и вдруг снаряд прямым попаданием пробивает перекрытия, многотонные глыбы бетона и металла валятся с адским грохотом и скрежетом. Шум оглушающий, стены убежища вибрируют, воздух звенит, на голову сыпется бетонная пыль, она залепляет глаза, нос и рот, дерет горло… и тогда мы наконец вздрагиваем, потому что боимся! И становится ясно, что еще не все эмоции в нас выхолощены: первобытный ужас за собственную жизнь остался. Только он ныне и руководит нашими помыслами и поступками. Все, что остается, – только молиться под гулкие удары авиационных бомб или звонкую трель артиллерии. Веришь ли, Эмиль, старая Ильза и в этом теперь специалист – по звуку отличаю, чем нас пытаются убить сегодня. А впрочем, теперь все стали специалистами. Ведь здесь, под землей, все вперемежку: измученные женщины, перепуганные дети, истощенные старики, отчаявшиеся инвалиды, раненые солдаты, которым посчастливилось, что они в состоянии передвигаться сами. Все больницы и военные госпитали уже давно переполнены бедолагами, которые во время авианалетов предоставлены сами себе. Никто не занимается их транспортировкой. Но они хотя бы лежат на кроватях, а утром, если повезет и на них не упадет бомба, к ним придут выжившие медсестры и, возможно, сделают перевязку. Но есть и те, к которым никто не приходит. Однажды я не добежала до бомбоубежища и просто нырнула в подземку. О, это был ужас: их там тысячи – стонущих, истекающих кровью, гниющих заживо без медикаментов. Они лежат прямо на перронах и в туннелях, ими заполнены все подземелья Берлина… Что и говорить: когда нет ни средств гигиены, ни еды, ни чистой воды, какой там уход за ранеными? Водопровод не работает, поутру выбираемся и идем стройным рядом к колодцу, обходя воронки от бомб и мин и трупы вокруг них. Кто знает, сколько среди них моих знакомых лежит, но мы идем не глядя, у нас одна мысль – напиться. Бывало, приходишь, а колодец разворотило бомбой, идешь к другому и молишься, чтобы хоть он был цел. Едва завидев невредимый колодец, мы кидаемся к нему, расталкивая друг друга, и пытаемся урвать драгоценные капли воды, не соблюдая никакой очередности, – звери на водопое и то ведут себя благообразнее. Я своими глазами видела, как уважаемый профессор из университета, в котором учился Вилли, этот заслуженный, прекрасный во всех отношениях мужчина, убеленный сединами, рычал как шакал на женщину, попытавшуюся пролезть вперед и подставить ладони под струю. Клянусь, я даже видела его зубы, которые он оголил в ненависти ко всем, пытающимся заполучить воду раньше него. Вот в кого мы превратились, Эмиль. Вместе с дымом орудий мы вдохнули небывалую жестокость по отношению друг к другу, наши души заражены бессердечием, пропитаны равнодушием. Нет больше общего врага, есть те, которые хотят отхватить воду раньше тебя. Вот кто теперь истинный враг для всякого, пытающегося выжить в Берлине».
