Лидия закрыла тетрадь. И вдруг поняла, что плачет.
Отступившая было болезнь снова вернулась. К вечеру у меня поднялся сильный жар, сквозь который пробивалась Седьмая симфония Брукнера. Отец опять слушал радио Гамбурга, на котором иногда давали концерты по вечерам. Это было много лучше новостных сводок заграничных радиостанций, от которых уже скручивало желудок. Любое сообщение, касавшееся освобождения очередного лагеря, иностранные дикторы считали нужным, пылая праведным гневом, сопроводить риторическим вопросом: «Как один и тот же народ мог породить Дахау и Шиллера, Гёте и Бухенвальд?» Я размышлял, действительно ли они ломали над этим голову или то была дань необходимой патетике и громкому возмущению, которого жадно затребовал мир.
Неожиданно симфония прервалась и раздалась глухая барабанная дробь. Она нарастала и нарастала, пока не заполонила собой все спертое пространство сумрачного подвала. Я напряженно вглядывался в лаз, сквозь который пробивался тусклый свет. Дробь прервалась так же резко, как и началась. «Сегодня днем наш фюрер Адольф Гитлер, сражаясь до последнего вздоха против большевизма, пал за Германию в своем оперативном штабе в рейхсканцелярии. Тридцатого апреля фюрер назначил своим преемником гроссадмирала Дёница[49]. Слушайте обращение к немецкому народу гроссадмирала и преемника фюрера…»
Я закрыл глаза. Наш рукотворный бог улетел в свой самосозданный рай раньше времени, забыв всех нас в аду… Любопытно, что стало его «сражением до последнего вздоха», – пуля в висок или ампула с ядом?
«Моя первейшая задача, – где-то вдалеке слышался усталый и подавленный голос Карла Дёница, – спасти Германию от уничтожения нашим врагом – большевиками. Во имя этой цели мы продолжим нашу вооруженную борьбу. До тех пор, пока англичане и американцы будут препятствовать этому, мы будем вынуждены продолжать оборонительные бои и против них. Но, осознанно или нет, англо-американцы ведут войну не в интересах своих народов, но ради распространения большевизма в Европе…»
Итак, сохранив лицо, Дёницу все-таки удалось намекнуть англичанам и американцам, что он жаждет вести с ними переговоры о прекращении бессмысленной войны.
Уже через пару дней сообщили, что все оставшееся немецкое командование собралось во Фленсбурге. Там уже были и Кейтель[50], и Дёниц, и Йодль[51], и фон Крозиг[52], и Шпеер, видели даже Гиммлера, но никто уже не скрывал, что его присутствие было нежелательным в немецком штабе. Поговаривали, что Кейтель в открытую заявил ему не соваться к ним, чтобы не компрометировать, поскольку переговоры о капитуляции с Эйзенхауэром[53] шли полным ходом. Что ж, судя по всему, новая жизнь вступала в свои права и для нее такие, как Гиммлер, как… я, – не подходили. Я размышлял об этом с иронией.
Через несколько дней отец вернулся домой после очередных продуктовых промыслов и коротко произнес:
– Сегодня.
Открыв лаз, он подтащил к нему радиоприемник. Мы ждали. Я придвинулся ближе, чтобы хорошо слышать. Наконец голос диктора произнес: «Седьмого мая ровно в два сорок пять в Реймсе во временном штабе Эйзенхауэра генерал-полковник Альфред Йодль подписал акт о безоговорочной капитуляции Германии на всех фронтах. В полночь девятого мая боевые действия на всех фронтах будут прекращены».
