Ревекка больше не смотрела в пол, она смотрела прямо в бледное, но красивое лицо женщины с белокурыми волосами, перекошенное яростной ненавистью.
– Давно ты себя видела?! Нет? Ну так посмотри на такое же животное, как ты. Стадо, одичалые твари! Смотри, сука, смотри!
И одной рукой она ухватила Ревекку за отросшие волосы, а другой размахнулась, чтобы снова стегнуть Касю хлыстом. Закричав, Ревекка дернулась изо всех сил, и рука надзирательницы дрогнула – хлыст рассек воздух рядом со сжавшейся Касей.
Ревекка вырвалась и рухнула перед Касей, прикрывая ее собой. Удары хлыстом один за другим жгли спину и плечи.
– Смотри, сука, смотри! Дичай, тварь, до конца!
Наконец она уронила руку и, тяжело дыша, приказала Касе, от ужаса застывшей и скукожившейся до невообразимости:
– Ползти!
Кася не шевелилась, не понимая, кому это было сказано.
– Ползти, я сказала! – закричала надзирательница прямо в самое ухо Касе.
Та начала медленно от них отползать.
– Смотри, – женщина пнула избитую Ревекку, заставляя посмотреть на Касю, – смотри, ползет как скотина, покорная скотина. И ты такая же, дрянь! Разве может смотреть на тебя мужчина как на женщину?! – И ее крик превратился в яростное и дрожащее звуковое месиво.
Ревекка все поняла. Лицо надзирательницы поплыло перед ее глазами, губы, накрашенные ярко-красной помадой, стали бесформенным пятном.
– Я вижу только одно животное…
Она прошептала эти слова едва слышно, но надзирательница ее услышала.
– Так смотри! Смотри и набирайся ненависти, сука! Ко всем, кто носит форму! Мы все такие. И он тоже!
В ночной темноте Кася осторожно протирала влажной тряпкой раны Ревекки.
– За что ж ты у меня прощения просишь? Когда б не ты, да не твой эсэс, то и не дышать мне вовсе. Да и все на себя по дурости приняла. Гляди, ни одного живого места на тебе.
Лежа голая на животе, Ревекка морщилась от боли, когда Кася особенно сильно прижимала тряпку к спине, чтоб размочить подсохшие кровавые полосы и промыть их.
– Это ничего, Кася, ничего. Тебе беречься сейчас надо. Да и не заслужила ты, не твое это дело.
– А ты будто бы заслужила, – ворчливо пробормотала Кася.
– Может, и заслужила, – подумав, прошептала Ревекка. – В мире так устроено: за все платить надо, и за хорошее, и за плохое.
– Сама хоть уяснила, за что платишь, за плохое или хорошее?
– Выходит, за хорошее… – сказал Ревекка.
Кася выжала тряпку и перешла к плечам.
– Познала, – снова прошептала Ревекка, – пусть в аду, но познала… Разве это не хорошее?
– Как сама знаешь, не мне тебя учить.
Кася бережно протирала ей руки, затем выжала полотенце, встряхнула его и расправив, накрыла им горящую спину Ревекки.
– Видишь, выходит, возможно это и даже легко – полюбить самой сильной любовью того, кому смерти желал. Ведь и я ненавидела всякого эсэса до смерти, и он человека не видел в евреях, тоже смерти желал каждому из нас. И оба видели правду в своей ненависти. Помнишь, как рассказывала нам та… в ревире… Жива ли она теперь?..
– Правду… – пробормотала Кася, гладя ее по голове, – у каждого она своя, Бекки, и ни у одного не похожая на чужую. Мать учила, что чистая любовь не про страсть, а полна одним лишь состраданием. Только в одном направлении то чувство. От любящего единственно. Ничего не ожидается взамен. А потому какого бы зверя ни полюбила, но если это взаправду, то будешь сострадать ему, хоть бы по локоть его руки в крови были. Так что, видать, истинно у тебя. Про него ничего не скажу. Но такая любовь, Бекки, страшная штука. Особенно тут, где ни на секунду нельзя забывать, кто ты и кто он. Иначе перекроет весь твой разум по-черному, совсем его на пьедестал возведешь, а себя уложишь в его ноги, в самую грязь. Не забывай никогда, что нацист он!
– Куда уж грязнее, Кася. И так я была в самой грязной грязи, когда нашел он меня.
– А теперь ради него ты готова… Эх, дурная ты сейчас, все он тебе затмил. Скажешь ему, что с тобой эта душегубица сделала?
Ревекка испуганно вскинула голову:
– Что ты, Касенька, нет! Вдруг в пылу глупость сотворит и навлечет на себя беду. И так он мне много добра тут сделал, собой рискуя.
– Ох, дурная ты, Бекки. Пусть и спас он мне жизнь, а скольких не спас или того хуже…
Кася не стала договаривать. Ревекка и не пыталась с ней спорить.
– Иногда он смотрит на меня по-особенному, – сказала она, прикрыв глаза. – Нет, не то, Кася, имею в виду, не как мужчина на женщину – а как положено, как эсэсовец на еврейку. Это бывает мимолетно, но я сразу улавливаю, это как будто зверь мечется, пытается забыть свою плотоядную природу. Но эти усилия ломают его. Я это вижу. Ум за разум у него заходит. Иногда мне хочется, чтобы он дал себе волю и ударил меня, наказал за все, что ему приходится переживать сейчас.
Кася ничего не ответила. Она пыталась про себя понять, как же так случилось, что самое несчастное существо на земле стало само себя же винить за то, что сделал с ней ее истязатель. Неужели и такое любовь способна сотворить? Тогда не надо этой любви Касе никогда. Во имя всего святого.
