Вывозить заключенных из лагеря продолжали весь ноябрь, преимущественно мужчин. Значит, сильно рейх нуждался в рабочих руках, раз сейчас так торопливо возвращал тех, кого усиленно изгонял, – перешептывались узницы. И вот пришел день, когда в мужском лагере вдруг застыла непривычная тишина. Женщины с тоской поглядывали в ту сторону, ни одна после работы не кралась к проволоке: больше было не к кому.
Потом начали уходить и эшелоны с женщинами. Всем, назначенным к отправке, велено было явиться в баню на дезинфекцию. Никто из эсэсовцев теперь не приходил издеваться над обнаженными узницами, их не обрили, из неизменного было только долгое стояние голыми на пронизывающем холодном ветру – когда в полночь их погнали на платформу, у половины был жар.
Но с первым снегом транспорты стали уходить все реже, бродили слухи, что это из-за нехватки у немцев подвижного состава. В это верилось легко.
Все чаще гудела земля от грохотавших орудий, вибрировали стены бараков от взрывов. Пока еще глухо звучал гул фронта, но уже ни у кого не было сомнений, что теперь ничто не остановит его продвижение. Никто теперь не вздрагивал от свиста и рокота: женщины засыпали, убаюкиваемые далеким рокотом, просыпались под свист авианалетов, работали под орудийный аккомпанемент, с нетерпением ожидая, когда он грянет уже у ворот проклятого лагеря. Все чаще выли сирены воздушной тревоги, гнавшие перепуганных эсэсовцев в убежище. Заключенные же стояли, задрав головы, кое-кто прикрывался миской или котелком, и только. Для них убежищ не было, потому они просто ждали.
Приближалось Рождество.
– Вот отсортируем последний чемодан, что они с нами сделают? – проговорила Ирена, выразив вслух то, что неотступно тревожило остальных.
– Может, эвакуируют вместе с остальными? Всех подряд ведь вывозят, – сказала Беата.
Женщины посмотрели в окно. К платформе медленно тянулись шеренги узниц, которым сегодня предстояла отправка в рейх. На лицах их застыла горечь: со дня на день Красная армия могла отбить лагерь, а их увозят дальше, в неизвестность, где предстояло начать все сначала. Следом рабочие команды везли телеги, на которых высились горы одеял, полосатого тряпья и доски нар, – все лагерное вывозили вместе с людьми.
– Всех им не вывезти. Уже не то время. А кого не вывезут, тем одна дорога. Живыми эсэсы нас не оставят, – покачала головой Ирена.
– Хоть не в трубу вылетим, – с горечью усмехнулась Кася, – расстреляют, может.
– Нас-то за что? – Беата посмотрела на нее с неприязнью.
– Мы-то знаем больше остальных. Прикончат, как зондеров, чтоб не разболтали после про их дела.
– Мы в газовые камеры никого не гнали, трупы в печи не совали, – процедила Беата.
– Трупы, может, и не совали, да видели, как их грабят, и сами пособляли. Считали все награбленное, сортировали и помогали отправлять в дорогой фатерланд.
– Стыд, да и только… – потерянно пробормотала Ирена, будто только сейчас поняла, что она делала.
– А мне не стыдно, – твердо проговорила Беата, – я жить хотела и теперь хочу. Что мы такого знаем, чего весь остальной мир не знает? Дым от крематориев на всю округу, все деревни вокруг им дышат. Грузовики с ворованным еврейским добром открыто и спокойно себе ездят по дорогам. В скольких еврейских домах и магазинах сегодня хозяйничают чужие? И будто они не знают, чьим имуществом пользуются! Так что нового мы можем разболтать миру? За что же нас убивать?!
На последнем вскрике голос Беаты дрогнул и сорвался, и она вдруг расплакалась, уткнувшись лицом в ладони.
– Господи, нелепица какая, сейчас-то самое несправедливое дело – жизнь терять, – пробормотала Елена, качая головой.
– Что ж, а раньше справедливо было? Сейчас вопрос в том, пойдем ли так же покорно или все-таки дадим отпор, когда и за нами придут?
Девушки молчаливо переглянулись. Беата вытерла слезы.
– Какой отпор мы можем дать? – спросила Елена. – Организованными свитерами их закидаем?
– Да хоть колодками! – со злостью проговорила Кася. – Надо готовиться к худшему и хотя бы попытаться.
Ирена покачала головой:
– Всегда найдется крыса, которая донесет капо или штубовой, и тогда выйдет еще хуже – нас, может, и не думали уничтожать, зато после доноса всех к стенке поставят.
Ревекка посмотрела на Ирену и вдруг кивнула.
– До последнего мгновения надеемся, что пронесет, – сказала она совершенно спокойно, – вот транспорт – даст бог, минует. Вот рампа – даст бог, минует. Вот тропа – даст бог, минует. Вот душевые – даст бог, минует. Не миновало. Да уже поздно что-то делать. Уже дышишь газом.
Женщины замолчали. И молча продолжали сортировать остатки.
