Воздушные налеты не прекращались. Едва раздавался визг сирены, как оставшиеся рабочие команды бежали обратно в лагерь – не потому что боялись, но таков был строгий приказ начальства. Вскоре дошло до того, что команды только и делали, что бегали туда и обратно. Поняв бессмысленность этой беготни, эсэсовцы окончательно махнули рукой на работы и велели всем сидеть в бараках. По вечерам они не освещались. Не зажигали и прожектора, чтобы не привлекать самолеты союзников. Многие уже ложились спать не раздеваясь.
Однажды утром женщинам из «Канады» было велено явиться в больничный блок: как выяснилось, брали кровь для раненых немецких солдат. Узнав об этом, Кася расхохоталась:
– Как же я, существо низшей расы, недочеловек, могу осквернить своей грязной кровью чистейшую и густую арийскую кровь?! Где же великие принципы?
Принципы рассыпались в прах.
– Вот вам, а не моя кровь, – прошипела Кася, показывая кукиш в сторону больничного барака, – не пойду!
Некоторые испуганно посмотрели на нее, потом с сомнением на больничный барак. Кто-то все же пошел, боясь ослушаться приказа. Но многие остались. Никто не погнал их насильно, и женщины осознали: это было самое красноречивое свидетельство того, что нацисты теряли всякую власть.
Постепенно опустела нищая «Мексика», уже никого не было ни в цыганском, ни в семейном лагерях. Недавно пополнившийся мужской, куда в последние недели свезли людей из окрестных тюрем и промышленных предприятий, снова очистили, там оставались лишь тяжелобольные, не способные дойти даже до платформы. И только в женском по-прежнему была суета.
В один из дней к административному бараку подъехал грузовик. На земле перед входом уже дожидались длинные ряды ящиков, плотно забитых картонными карточками. Едва машина остановилась, как женщины из политического кинулись загружать эти ящики в кузов. Если поначалу каждую выпавшую карточку поднимали с земли и закидывали следом, то теперь махнули на это рукой. Очередная карточка выпала из ящика и медленно спланировала в грязь. Ревекка, ходившая за водой, остановилась и подняла ее – это было извещение о смерти. Целый грузовик неотправленных извещений о смерти.
Ревекка вошла в барак, поставила ведро и скинула с головы теплый платок.
– Там грузят лагерную картотеку. Вроде бы все отвозят в главный и там сжигают.
Вскоре появилась Елена:
– Началось. Транспорта больше нет. Первые пешие покинули лагерь. Идут в одном тряпье. Еды никакой не дали. У них там паника. Сегодня русские взяли Варшаву.
– Как пешие?!
– По снегу?!
– Куда идут?
Женщины окружили Елену, но она и сама знала не много.
– Говорят, кого-то погонят в Глейвиц, а кого-то в Лослау. А там уже погрузят в поезда.
– Так ведь это не меньше пятидесяти километров будет! – всплеснула руками Ирена. – В мороз, в колодках, голодные – верная смерть! – в ярости прокричала она, глядя на Елену, будто это она придумала.
Елена только ответила:
– Злиться без толку. Все, что мы можем, – только подготовиться. Скоро и нас погонят в Германию. Не оставят, это уж верняк.
– Нет! Нас вот-вот отобьют, главное, продержаться и не дать себя угнать, – упорно замотала головой Кася, привычно оглаживая живот.
Все уже давно поняли, что она беременна, но, к великому облегчению многих узниц, ни капо, ни охранники уже не предпринимали никаких мер по этому поводу.
– Все никак не наступает это «вот-вот», – со вздохом сказала Беата, – так что надо собираться.
– Да и как не дать себя угнать, если ружьем пригрозят, – в привычном страхе сокрушалась Ирена.
– Не знаю, – мотала головой Кася, – не знаю. Но надо держаться тут до последнего. Слышали же, Варшаву взяли! Наши близко! А у этих поджилки трясутся, они больше о своих задницах теперь думают, чем о нас. Их бы воля, уже б давно нас тут бросили да смылись в милый фатерланд!
Дверь отворилась, но лишь Ревекка в испуге оглянулась. К ее облегчению, это была Манци, а не та белокурая надзирательница. Мало кто из женщин в «Канаде» уже всерьез остерегался капо, да она и не свирепствовала больше. Все поняла загодя и ходила мрачная, наверняка отчаянно размышляя, что предпринять. В один день и вовсе обратилась к Ирене на «вы», но, осознав и смутившись, тут же вышла по своим делам под изумленными взглядами женщин из команды.
Теперь на Манци посмотрели нетерпеливо и вопросительно. Она ничего не сказала, дошла до ближайшего вороха одежды и села прямо на него. Только сейчас девушки догадались, что капо была вдрызг пьяна. Кася с отвращением сплюнула, даже не пытаясь скрыть своего презрения. Манци посмотрела на нее долгим замутненным взглядом и протяжно выдохнула. Казалось, это было все, на что у нее доставало сейчас сил, но она все же взяла себя в руки и забормотала:
– Я ж, по сути, такой же номер, как и вы… Меня ведь заставили…
Сильная отрыжка прервала ее. Она утерла рот рукавом, виновато и глупо улыбнувшись, и продолжила:
– Разве я хотела делать это… вот это все? Отказалась бы, так мигом в барак на кислую брюкву… и гнила бы со всеми. Какой у меня был выбор? Никакого.
