– Наши принципы оказались гнилыми! Пойми ты это, – выдохнул я вместе с паром ему прямо в лицо, – умирать за них – глупость! И тащить за собой остальных – глупость еще больше! Ты же не дурак, Карл!
– Но и не герой…
Он глупо улыбнулся и, отстранившись от меня, начал крепить провод.
Я медленно отступил. Перед моими глазами стояла картина выжженной мертвой земли, изуродованной развалинами бывших городов и деревень, посреди которых бродят смертельно испуганные голодные люди, в глупости и бедах ничем не отличающиеся от миллионов других. Это мог быть любой народ. Черт подери, любой народ… почему так не повезло именно моему народу?!
Я достал пистолет.
Растерянное исхудавшее лицо милого Карлхена застыло в изумлении. Лицо настоящего героя. У которого были поломаны способности ко всему, кроме войны. Ко всему, кроме утверждения своего права силой. Он был достоин той самой награды, эскиз которой фюрер обсуждал, пока его Германия летела в преисподнюю. Карл со своей животной верностью был достоин всех наград своего божества. Я смотрел на его руки, раскинутые на снегу, его бездвижные пальцы, зажавшие навеки провод, и почему-то представил, как он водит ими по медали, которую никогда не получит. С благоговением, как я когда-то касался отцовского Железного креста. Я вспомнил, как сдувал с него пыль и с трепетом прикладывал к своей груди. И как отец однажды застал меня за этим делом и дал затрещину, а награду швырнул в материнское бюро. Тогда я с ненавистью смотрел ему вслед. Как и Карл посмотрел на меня в последний раз.
Новые снежинки медленно покрывали кровавый снег. Я опустил руку. Еще одно бессмысленное убийство. Остается жить с этим.
Я не знал, сколько уже был в пути. Я окончательно потерял счет дням, неделям, месяцам. Во время одного из налетов Томаса убило. Я выбрался из покореженного автомобиля и дальше двинулся пешком. Все слилось в одну сплошную муть из разбитых дорог и обескровленных деревень. Я медленно передвигал ноги, не отрывая взгляда от земли. Хотелось пить, но просить у кого-то, идущего рядом, было стыдно, даже за деньги. Я в очередной раз попытался сглотнуть слюну, но рот был сух, язык лип к нёбу. Люди, собаки, домашний скот, орудия, танки с разорванной броней, бесстыже вывернувшие наружу все свое нутро, пушки, грузовики, безобразно раскинувшиеся конские трупы – все это, плотно укутанное мухами, гнило и смердело вдоль дорог под уже весенним солнцем. Время от времени я натыкался на свежие могилы, вырытые теми, кто прошел еще до меня. Наспех вырытые общие ямы с воткнутой палкой, и ни табличек, ни крестов, ни памятников – вот последние почести высшей расе. Забвение вдоль разбитых дорог под гниющими конскими трупами.
Я перестал чувствовать себя неуютно среди гражданских: потерянные люди в военной форме были уже повсюду. Даже будучи вместе, они не переговаривались, ничего не обсуждали, просто брели в общем потоке и так же смотрели безучастным застывшим взглядом перед собой. Поток их нес, и им было все равно, куда он вынесет, главное, подальше от страшной мясорубки Востока, в которой их перекрутило и выплюнуло изуродованными, изломанными, истерзанными и никому не нужными. Последний раз такую апатию я видел в глазах лагерных «мусульман» – те тоже уже ничего не ждали от этой жизни, разуверились в ней. А эти солдаты, которые еще недавно шли завоевывать мир, теперь желали только одного: попасть в плен к американцам, а не к русским. И это было самое мудрое в нынешней ситуации.
Никто в том потоке не стенал и не жаловался, словно мы потеряли право жаловаться на потерю своего добра, развеянного по ветру, на свои разрушенные дома, улицы, фермы, деревни и целые города, на своих убитых и покалеченных родных и друзей, на свои изломанные судьбы. Ведь мы были теми самыми людьми, которые еще недавно видели во всем происходящем историческую и правовую справедливость. Словно пришло осознание: виновен даже тот, кто остался дома, – пусть и без винтовки, но с благостной верой в нужность этой массовой бойни.
В пути я снял с какого-то рядового потрепанный мундир и штопаную гимнастерку. Упокоенному в глубокой воронке, уже наполовину заполненной мутной талой водой, эти вещи были уже без надобности. Без всякого сожаления я бросил рядом с ним свою форму и побрел дальше.
В каком-то городке я встретил солдата, в прострации бормотавшего на чужом языке. Я сразу узнал эту речь. Хотел бы забыть, да теперь никак.
– Чего он там лопочет, черт бы его побрал? – устало спросил какой-то шарфюрер, развалившийся на грязной охапке соломы.
– Это мадьярский, – проговорил я.
Шарфюрер снова посмотрел на ополоумевшего венгра.
– А-а-а… – протянул он. – Уже пожалели, что ввязались с нами в эту заваруху. Говорят, битва за Будапешт закончилась чем-то страшным… С другой стороны томми с американцем напирают. Молодым немкам есть чего опасаться, как считаешь, а?
