Едва Егоров коснулся — в салоне наступила гробовая тишина. Колеса даже перестали под ногами стучать. Орловский потерся ухом об острое плечо: что за чертовщина, заложило? Хватило духу не прыснуть. Поезд стоит! Какой-то, видать, полустанок. И когда остановились?
— Разговор, понимаете, деликатный… о наших с вами товарищах, — подыскивал Егоров какие-то нужные в такой момент слова; опять он приглаживал топорщившийся светлый вихорок на макушке, выказывая явное смущение. — Реввоенсовет фронта ставит на обсуждение… в порядке высказывания мнений. Должности военкома армии как таковой нет по штатам, есть члены Реввоенсовета. Для Конной членов определено… три. В том числе и командарм. Товарищи Щаденко, Буденный и Ворошилов уже назначены. Прошу высказаться по существу…
Конники невольно, вразнобой обернулись к Буденному. Чувствуя это, комкор откашлялся в кулак; получилось громко, не рассчитал — не в седле, на воле. Наверно, смуглое, обветренное лицо скрыло краску. Он ловко поднялся, торопливо, держась за шашку обеими руками.
— Авксентия Александровича мы все знаем… И товарищ добрый… и в седле сидит… Комиссар, общим словом! Мы привыкли до него… хлебнули вместе… Раз должности его нету, не положено штатом… А может, тогда в члены его… Ревсовета? Нехай четвертый… Мы вот, наши… просим.
Заметно, напряжение Буденный снял, выразил мнение действительно всех присутствующих конников; не важно, будет ли просьба учтена, но она высказана вслух. Сам Кивгела ожил — смешно задергал носом, будто ему захотелось чихнуть.
— По-моему… товарища Буденного надо поддержать…
Замешкавшись с конниками, Орловский не сразу сообразил, что это сказал Сталин. Трепал блокнот, отыскивая чистый лист; на Ворошилова боялся взглянуть. К удивлению, обнаружил: тот явно ожидал такого оборота. Поднялся спокойно, без горячих жестов, продуманно, заговорил:
— Иосиф Виссарионович, товарища Кивгелу назначать членом Реввоенсовета Конной… не надо. По двум причинам. Во-первых, ч е т ы р е. Чет. Тогда, значит… вводить и пятого? Во-вторых, я убежден… чем больше членов, тем больше будет безответственности в руководстве армией.
Вскочил Щаденко. Этот готов драться.
— Я поддерживаю Ворошилова! Раздувать Реввоенсовет?! Нарушим этим самым… принцип единоначалия.
Сталин усмехнулся.
— Принцип единоначалия в армии… ми нарушать, товарищ Щаденко, никому нэ позволим.
Рука Орловского замерла на полуслове. Камень в огород Ворошилова. Не выходят из памяти те давние уже весенние дни в Москве, собственно одна ночь; «патрон» возвратился поздно вечером в гостиницу. Лица на нем не было — серая, закаменевшая маска. До мутного рассвета за окном вышагивал по номеру, отшвыривая стулья. Потом он, секретарь, вызнал, что произошло на вечернем съездовском заседании; слышал подробности от других — сам тогдашний нарком внутренних дел Украины так и не поделился. Критикуя Троцкого за слепое доверие военспецам, перегнул «патрон» — выступил против линии ЦК на укрепление единоначалия и дисциплины в армии, скатился к левацкой «военной оппозиции». Резко раскритиковал его с трибуны Владимир Ильич, и поделом. Урок для него. Позже признал свое заблуждение… Сталин репликой своей напомнил…
Ворошилов посмурнел; косился на Щаденко — надо-де было влезать. Вмешательство Сталина, казалось, перевернуло все дело. Орловский воспринял как решение — политкомиссара Кивгелу ввести в Реввоенсовет Конной. Так и записал. Сбоку, возле своего блокнота, увидал крупную пятерню командюжа. Легла веско и, что называется, властно.
— Ворошилов и Щаденко правы… Вводить в Реввоенсовет армии четвертого не следует. Я ничего не могу сказать отрицательного о товарище Кивгеле. Просто в силу ранее обговоренного штата… Авксентия Александровича мы используем на другой работе.
Три голоса против двух. Орловский покосился на Сталина; сидел как ни в чем не бывало — голосование есть голосование. Егоров молча указал пальцем в блокнот.
Остался последний на сегодня разговор.
Взгляды всех сошлись на Погребове. С тех пор как поступило телеграфное распоряжение о переименовании корпуса в армию, он исполнял обязанности наштарма; человек надеялся, наверняка ждал назначения. И переступал порог салона утром еще с легкой душой — рьяно выступал, весело перемигивался с сослуживцами. Тревогу заронил в него неизвестный ему человек, член Реввоенсовета армии, о котором он только слышал.
О начальнике штаба армии командюж объявил сидя, вялым голосом, как о рядовом деле. Неожиданностью, может, было для самого Погребова, скорее запоздалым предчувствием. Орловский сцепил худые кисти рук. Жалко выглядел штабист, похоже, как в воду опущенный; куда девалась и фартовость, с какой он ступил вчера на перрон новооскольского вокзала. Сталин набивал трубку; казалось, и не прислушивался к словам Егорова. Для него этого вопроса не было. Ворошилов сидел уверенно, с демонстративным сочувствием посматривал на Погребова.