«Доза» вроде помогла: в голове посветлело. «Патрон» строг в этом деле; в нем, адъютанте, ценит трезвость, качество в общем-то редкое в их военной среде. Сослуживцы, как Локатош, Пархоменко, добродушно подсмеиваются над ним, не переносящим сивушного духу, и в силу необходимости, в важном застолье, где нельзя отказать, пригубливал — пропускал, по-ихнему, — глоток. Разумеется, у каждого своя «доза».
— Большой ты, Орловский, став у нас человек, — закусив крепко, затеял Пархоменко. — Секретарь! Всема секретами Конной армии теперь владаешь. Ох, беляки зачнуть за тобою охоту! Бойся. Не меньш як эскадрон и не требуй охраны. Ага, точно кажу. Эскадрон або два.
— Да уж дивизию, — подыгрывал Орловский зубоскалу.
— Ну-ну, разохотился! Дивизию… А Семену Буденному воевать с кем? Их вон до гаду шло контры всякой.
— Телеграф принес весть… Слыхал?
— Яку?
— Под Валуйками корпус изрубил тысячу мамантовцев. В тыл к нам прорвались… Захватили наши и штаб Четвертого Донского корпуса. Сам Мамантов убежал за два часа до захвата.
— Жаль, поймать бы ублюдка, — с огорчением крякнул Пархоменко, разглядывая на свет ополовиненную посудину; раздумывал, плеснуть, нет ли? Отставил с сожалением.
Орловский хитро подмигнул; знал, донбассовец боится Ворошилова, а то мог бы пропустить еще «дозу».
— Да уж наливай…
— Тоби? — прижмурился Пархоменко, раскусив его издевку.
— Ну и… мне.
— Не, дзюцки! Мени… не треба. Тоби — перевод добру.
После еды на скорую руку, всухомятку, тем более с «дозой», курево склонило к серьезному разговору. Пархоменко, отвалившись к дощатой перегородке, задумчиво дымил; в такие минуты у него совсем пропадали хохлацкие словечки.
— И что нас ждет? Знать бы…
Вздох сослуживца, близкого человека, понятен Орловскому. Как бы они друг перед дружкой ни казаковали, ни строили воздушных замков, на душе у каждого смутно. Понимали, покровитель их, кому верят, за кем идут, с судьбой которого связывали и свои судьбы, даже жизни, не на коне; идут, собственно, с одним кнутом в совершенно неизвестную часть. Прошлое, царицынское, слишком давнее; может быть, там не осталось и памяти. Самого Буденного в лицо едва помнили. А что думать о войсках? Бойцы сменились дважды. Кто для них бывший командарм, коего они в глаза не зрили, в лучшем случае, слышали? Все одно что прошлогодний снег.
Прибудут на чужое, как бедные родственники. Кому нужны? Командарм произвел обнадеживающее впечатление; сработаться с ним можно. А командиры? Их там много; народ отчаянный, норовистый, не всякой руке подчиняется вроде неуча-пятилетка. Спробуй обуздай.
— Поеду вот… гляну на месте… Лично я объятий не жду.
— Дело военное. Можно и без объятий…
— Не скажи, парень. Приказами не всего достигают. Мы же все вот едем… Не подчиняться… приказывать! А там у самих немало таких… командиров. Народ… конники нравный, не забывай. Один Думенко оставил после себя… и гонору и спеси… Конница славная. Да. А слава, брат ты мой, штука сурьезная. Протяни руку до чужой…
— Слава… не женщина.
— Ага! Губа не дура!.. И не красуйся… что тебе слава не нужна. — Пархоменко встряхнулся. — По коням, Серега! Разобьем всю контру, новую жисть построим… И заживем…
Сырой ветер выдувал остатки чугунной тяжести из головы. Глубоко вдыхая, Орловский старался не отставать от длинноногого донбассовца. Чувствовал, как возвращаются к нему силы; теперь высидит за блокнотом еще ночь, надеется, последнюю. Сашка, перешагивая рельсы, подлезая под вагоны, что-то говорит со смешками…
Куда едут? Что ждет их? Напускает Сашка туману. Ему, Орловскому, в самом деле слава ни к чему. Не красуется. Просто трезво оценивает происходящие вокруг события и знает в них свою роль. Адъютантство ли, секретарство. Пусть зубоскалы посмеиваются, кидаются в огонь и в воду за славой, добывают ее теперь шашкой. Штыком — не удалось…
Поезд командюжа уже под парами. Весь горит огнями. Приятно обожгло Орловского: долго не засидятся. Салон битком. Сошлись все. От двери еще заметил, нет Сталина, ни за столом, ни возле окна; один Егоров, что-то пишет. Вывешена карта. Передний ряд заняли члены Реввоенсовета Конной армии; сидят рядком, все трое. Ворошилов с краю, поближе к окну. Покосился на него: нет, ничего осудительного за опоздание. Догадался, ждут Сталина. Придвинул стул к торцу стола — уже свое место, насиженное. Ворошил исписанные листы, лишь бы не встречаться с округлыми глазами Щаденко; как-то он сразу преобразился. Должность придала важности. Командарм сидит скованно, не шелохнется, не сводит завороженного взгляда с занятого командующего фронтом; богатая сабля — все-таки оказалась той самой, именной — между колен, повесил на эфес черную кисть. Ворошилов обрадовал будничным покоем: нога на ногу, руки сцеплены. Влез полностью в работу члена Реввоенсовета; видать, думками уже не в салоне, где-то далеко…