— Думаю, двух мнений быть не должно. Штабную работу в корпусе, а отныне в армии, нужно подымать. Товарищ Погребов не справляется со своими обязанностями. Имею в виду его дурную манеру замалчивать в донесениях неудачи корпуса и раздувать «победы и одоления», что дезориентирует оперативное управление штаба фронта. Кроме того… у него серьезный недостаток… Пить на службе, находиться в штабе во время работы в нетрезвом виде… граничит с преступлением. Такое всегда дорого обходится на позиции. Кто скажет? Вы, товарищ Буденный…
Видно было всем, что командарму нелегко говорить. Мнение у него есть о своем начальнике штаба, пусть иное, расходится с другими, но он его оставляет за собой.
— По службе к Погребову никаких почти… неудовольствий нету… А что пьет… изредка… так это вроде работе не мешает. Держу его в руках.
— Мацилецкого знаете?
— Лично увидал вот… Слыхал под Царицыном еще.
— Реввоенсовет фронта предлагает товарища Мацилецкого на пост начальника штаба Конной армии. Ворошилов и Щаденко его знают… Надеемся, вы с ним сойдетесь…
Орловский увидал, как Сашка, осклабившись, ткнул по своей привычке кулаком в бок зардевшегося Мацилецкого…
Едва добрался Орловский до купе. Упал на желанную полку не раздеваясь. Сил нет шевельнуть рукой, распоясаться. Стоят где-то под Харьковом. Утром догнали сведения: корпус изрубил тысячу мамантовцев, прорвавшихся в тыл; генерал Мамантов убежал незадолго до захвата своего штаба.
В усталом мозгу — лица, лица… Рябит от слов на бумаге; ощущает боль в правой кисти. Нет, спать нельзя. Нынче последнее заседание в присутствии командюжа. Было уже сколько? Четыре? Пять? Заседания не совсем нравятся. Много говорильни; с деловых вопросов часто сбиваются на отвлеченные предметы, задерживают бесконечные прения.
Завтра Пархоменко вместе с Буденным едут на фронт. Должность у Сашки определилась — особый уполномоченный Реввоенсовета; по штатам таковой не значится, позаимствовали «единицу» у командарма — одну из порученцев. Сталин возвращается в Серпухов; с ним отбывает в качестве уполномоченного Реввоенсовета Конной бывший комиссар 61-й дивизии Штитман; будет следить за доставкой в армию обмундирования и технического имущества. Егоров ждет взятия Харькова; поезд его тронется туда…
Нет-нет, не засыпать. Последнее заседание. Господи, поменьше бы говорили!.. Командюж поставит боевую задачу Конной. Он, Орловский, уже не адъютант… секретарь Реввоенсовета армии… Должность что-то не по душе — заест писанина. Какая темень за окном. А сколько время? В двадцать два — начало заседания. Напишет приказ. Первый приказ по армии…
Нынче за завтраком поближе присмотрелся к командарму. Все острое, выпирающее в лице, степном, заматерелом, ушло на задний план. Проглянул человек. Первое впечатление, там, на вокзале в Новом Осколе, не обмануло — мягкий, податливый. Далеко не партизан, о чем упорные слухи; напротив, солдатчины в нем хоть отбавляй, въелось за полтора десятка лет царской службы. Конем, сбруей за версту несет.
Обошелся с ним Сталин по-иному, чем с Ворошиловым. Допустил не ближе, как на вытянутую руку, — не вел один на один бесед, разговаривал на людях, как со всеми, ровно, требовательно, без панибратства и без тени покровительства. Где-то подхватил Пархоменко: мол, Сталин отчитал конника за какой-то инцидент с Пятаковым, членом Реввоенсовета 13-й армии. До плети как бы чуть не дошло… Если правда… мягкость обманчива. А там черт знает, Сашка мог подцепить и слух…
Затопали сапожищами.
— Серега!.. Дрыхнешь, бумажная душа!..
Легок на помине. Ввалился, вытеснил весь теплый воздух из тесного купе. От кожаной одежды его несет слякотью и табачным дымом… Дым этот! Сталин под боком чисто закоптил своей носогрейкой.
— Вставай, вставай, — бухал Пархоменко, усаживаясь напротив; что-то раскладывал на столике, по запаху слышно — колбасу. — Повечеряем хоть по-людски… Скоро опять засядем… До третьих кочетов уж будем…
От этого не отвяжешься, из гроба подымет. Ламповый свет резанул по глазам.
— На́ свои очи… и притуляйся до стола. Не спишь же, Серега! — повысил он голос. — Локатош послал до тебе… повечерять…
Спустил ноги; моргая, встряхнул тяжелой головой.
— Чего встряхиваешь, с похмелья?
Оседлав крючковатый тонкий нос круглыми очками, Орловский увидал раскрытую банку рыбных консервов, ломоть пшеничного хлеба, круг колбасы и бутылку. Чесночный запах разбудил желудок; не ел со всеми ни в своем салоне, ни в поезде командюжа — выбелял протоколы, чтобы успели нынче подписать члены Реввоенсовета Южфронта. Наверно, голодный и Сашка; мотается он последние сутки, составляет маршрутный эшелон с обмундированием и огнеприпасом — ночью выедут с командармом в части Конной.
— Ну, Серега, с тобой как вечерять!.. Сроду рожу скорчишь… Касторку чи шо примаешь? Ей-бо, всякому ты отобьешь охотку до горилки. Хочь дозу. Ночь шло тебе карябать!