— Отговорка, ваше превосходительство. Простите, нежелание видеть происходящее. Вы, как немногие, может быть, еще сохранили в себе первозданные идеалы нашего движения. Но идеал — сфера духовная… А на деле? Виселицы, сироты, русская кровь льется… Знамя наше давно потеряло ангельский белый цвет. На белом пятна крови далеко заметны. А что осталось от триединого символа? Монарх — сошел по собственному ничтожеству. Вера — пошатнулась. Отечество? Да откуда ж ему быть, если мы полностью на содержании французов и англичан? Колониальные войска в портах. А немцы — так те в Ростов входили. Такого позора Россия сроду не знала! Сами же вы не раз говорили… Вот и выходит… мы с вами, на родной земле, отверженные. Локоть к локтю с интервентами.
Лампа мигала в такт тяжелым шагам комкора. Сорвал с плеч накинутый голубой ментик, оглянувшись — на что повесить? — швырнул в кресло. Белоснежная батистовая рубаха, подтепленная светом от лампы, освежила небритое, землистого оттенка лицо. Длинные серо-зеленые глаза его одичало мерцали, как у кота, прижатого к стенке собаками. Видно, у самого вопросов скопилось немало…
— С такими мыслями, полковник… остается в петлю! Вас-то, собственно, что привело к нам? Не понимаю… А если на то пошло… Честью русского генерала клянусь… Уходите! На север… Не помешаю.
Явственно проступили ямочки на румяных округлых щеках Дубяго — усмешка? смущение? — и только в глубоко посаженных южных глазах, синих, опушенных густыми ресницами, укор. Укор и в словах:
— Яков Александрович… До конца пронесу с вами наш тяжкий крест. Разделю и участь… Я такой же идеалист, как и вы. Только вы все еще витаете в облаках, в белых одеждах, с карающим мечом…
— Вы, надо полагать, спустились на землю?
Вымученная улыбка в момент состарила генерала; ссутулившись, он тяжело осел в кресло, на куртку, откинув худые длинные ноги.
— Да, — Дубяго кивнул, пораженный изменившейся внешностью комкора. — К сожалению. Под ногами земля совсем иная, если смотреть не с прекрасного высока. Идеал не схож с подлинным ликом. Все изменилось. Нет уже среди офицерства тех высоких помыслов, с какими мы сходились на Дон и Кубань под знамена Корнилова и Алексеева весной восемнадцатого. Полтора года кровопролитных боев изгадили душу, развратили… Человеческая жизнь потеряла всякую цену… И русский народ не видит в нас освободителей…
Слащов скорбно покачал склоненной головой.
— Вы искренний человек. Ценю… И вот что попрошу. Стабилизируется фронт — подадите рапорт. Гласности предавать ваши откровения не стану. Но и воевать бок о бок с вами, полковник, не смогу. Хотя, свое дело вы знаете…
В салоне установилась звенящая тишина. Слышно, как потрескивает круглое пламя лампы-молнии да топчется часовой в тамбуре.
— Надеетесь, стабилизируется?
— Несомненно. Не далее как на Дону и в Царицыне.
— Киев жаль, оставили.
— Да, это усложнило наше с вами положение… А позиция для обороны здесь, на порогах Днепра, выгодная.
— Не будь в тылу крестьян Махно…
Слащов скривился, как от зубной боли, но на замечание начальника штаба не отозвался.
Завтракал генерал у себя в купе. Один, Жена моталась верхом за городом, среди окапывающихся частей, с его распоряжениями. Штабистам накрыли в ресторане, на вокзале. Отказался. Удовлетворившись холодной телятиной и стаканом горячего молока, велел доставить на повторный допрос одного из немногих, кого обошел брезгливый взмах лосевой перчатки.
Почему сразу не повесил махновца и какая нужда говорить с ним еще раз? Ночной разговор с Дубяго, что никак не выходит из чугунной головы, тому причиной? Возможно. «Витаете в облаках, в белом плаще, с карающим мечом…» Что тут обидного, унизительного? Напротив, лестно. Ангел с мечом. Рыцарь в белом плаще, карающий мечом зло… Жаль, не нашел слов достойно ответить Дубяго. Так, отмахнулся, рапортом пригрозил… Конечно, рапорт примет и даст ему ход — от слова своего не отступится. Тот же Дубяго перестанет уважать. Жестоко, полковник? Да, жестоко. Но бессмысленно ли?..
Впустив за борт ментика прохладную руку, растирал занывшую вдруг левую половину груди; что-то часто стало отзываться сердчишко. Да, работа у него грязная… Но кто-то же должен ею заниматься! Не всем же кресты целовать на победных молебнах.
В дверь постучали. Сотник Фрост, адъютант, ввел ночного знакомца. При дневном свете пленный выглядел моложе. Ламповый свет старил заросшее бурым волосом лицо, углублял глазные впадины, морщины на висках. По припухлым векам и бордовому рубцу на скуле заметно, что он спал. Есть ли пятьдесят? Глаза не темные и не злые — светлые, с голубизной, и добрые. Бородка подстрижена, повита густо сединой.
— Успел, вижу, соснуть?
— А что нам, ваша ясность? Сон — первейший признак чистоты души человеков. А кто не спит? В ком смута, нудьга… Вы, к примеру, глаз не смыкали…
— Величать как?
— Кого? — не понял пленный, опасливо топчась у порога.
— Тебя, кого еще…
— Павлом. Батюшка — Арсений.