Остановился в двух шагах. Выгибая шею, клонил голову то на одно плечо, то на другое, похоже как журавль. Читал все подряд, сверху вниз.
Много бумаг оставил после себя бывший екатеринославский губернатор Щетинин, попадаются приказы Шкуро. Оба они все лето и осень, до середины октября, безуспешно боролись с повстанцами. Когда ополовиненный Кубанский корпус был переброшен под Воронеж, батька живо расправился с государственной стражей губернатора, выдворив Щетинина не только из города, но и из губернии. Вот тогда-то Деникин снял Щетинина и назначил его, Слащова, начальником города, который предстояло еще отбить у Махно.
Что ж, отбил, приказ Ставки выполнил. Но город надо еще удержать. Не такой уж и простачок Махно; сил у него немало, из Екатеринослава ушел без особых потуг, не злобствовал, не взрывал, не жег. Значит, надеется вернуться. Вопрос — как. Будет подтягивать из грязи главные свои силы — по грубым подсчетам, до восьмисот тачанок с одним-двумя пулеметами и четырьмя-пятью бойцами — или станет пачками бросать на штурм что под руку подвернется? Сам Махно нынче ночью был в городе со своим штабом и спокойно ушел по Никопольскому шоссе, прикрывшись артиллерией и сечевиками. Где-то недалеко он, на речке Мокрая Сурава, возможно, в тех хуторах, Краснополье или Михайловке, куда так рвался Мезерницкий…
— Яков Александрович, вот извольте… По сто карбованцев Махно не жалел мальчишкам, кто укажет на двор, где прячется офицер…
Сбившаяся кучка штабистов и адъютантов расступилась, пропуская комкора. Бумажка крохотная, серая, оберточная, и всего-то десяток слов, нацарапанных коряво, безграмотно, чернильным карандашом. Подпись внизу: «Комендант Макеев». На вопросительный взгляд побелевших глаз генерала ответил начальник штаба:
— Во вчерашнем бою под Запорожьем этот самый Макеев убит. Пленные признали труп коменданта штаба Махно.
— Пленных подсчитали? — Слащов обернулся к Андгуладзе.
— Здарових савсэм мала. Ранэных, тыфозных Махно бросил всэх городэ. Считат трудна, по частным домам рассованы…
— По сведениям губернского врача, приставленного к тифозным баракам, в армии Махно почти половина больны тифом, — сообщил Дубяго, получивший только что сведения от догнавшего адъютанта. — Не совсем здоров и сам Махно. На коляске увезли…
— Истинный бог, укатил Нестор на фаэтоне, весь чисто обложенный коврами. — Все, как по команде, поворотились на шепелявый голос. — Видал, как вота вас собственными глазами. В аккурат пересек прошпекту вот туточки… Садовая улица она называется… Так и покатил шажком, помаленьку, видать, на Херсонскую… Это в сторону Рыбаковской балки, где кирпичные заводы…
Старичок мал ростом, в пояс им всем. По виду — дворник, в фартуке, когда-то белом, с метлой. Никто не углядел, как он оказался рядом. По наспех нацепленному фартуку можно догадаться, что вынырнул он из подворотни не ради прямых своих обязанностей; судя по слою палых листьев и прочего мусора, не брался за метлу все шесть недель последнего владычества Махно. Явился выведать, высмотреть. Так и есть: раскрыл свои намерения.
— А чьих же вы будете? — красновекие глазки цепко ощупывали каждого из офицеров и опять возвращались к Слащову: явно сбит с толку его необычным нарядом. — Гляжу, гляжу… Побывал тута летось знатнейший воин… В бурке, но в чеченском…
— Генерала Слащова не слыхал? — больше всего он опасался, как бы подчиненные не проникли в истинный смысл его вопроса; страстно хотелось услышать от этого простого мужика, в данный момент олицетворяющего для него весь русский народ, утвердительный ответ.
— Не слыхали про таких, не ведаем… — простосердечно сознался дворник, виновато прихлопнул себя свободной рукой по фартуку. — Губернатор Щетинин в генеральском чину… Еще Шкура, из чеченцев… Опять же генерал. Ентих знавали… Сурьезные люди. Батька Нестор Иванович супротив них послабже выглядел… Однако ж… тожеть из сурьезных…
— Видал вблизи Махно, говоришь? Каков он из себя? — Дубяго поспешно вмешался, видя, как нервно заходили ноздри у командира корпуса.