— Вам, Георгий Бежанович, оставаться на месте, — Слащов вытянул длинную руку в сторону Никопольского шоссе, отчетливо просматривавшегося без бинокля за еврейскими кварталами меж Рыбаковской и Жандармской балками. — Сосредоточьте всю дивизию. Окопайтесь. Времени — до вечера. Немного. Корпусную артиллерию стянем в район военных лагерей. Самая возвышенная часть города, как видите. Сюда же — резерв.
— Да, Яков Александрович, — согласился Дубяго, переняв обращенный на него взгляд комкора. — Бригада Тридцать четвертой дивизии уже заняла старые казармы Симферопольского полка.
— Махно будет наступать той же дорогой, какой ушел. Самое вероятное направление. Железные линии у нас, — продолжал Слащов, опять повернувшись к Андгуладзе. — Удар примите на себя. Бронепоезда с вокзала поддержат.
— Прымэм, Якав Александравич, будтэ увэрены.
— Что ж, завтра парад, господа.
Задрав голову, Слащов долго смотрел на купол собора. Вокруг ажурного креста металась встревоженная галочья стая.
Всю ночь не сомкнул глаз. Дотошно расспрашивал пленных. Типы попадались гнусные — всякий сброд, без определенного занятия и неизвестного сословия, не в меру болтливые и никчемные. Как по уговору, почти все перебывали на каторге, именуют себя «свободными гражда́нами», в армии Махно случайно, занесло ветром в теплые хлебные края. Иные тут же предавали «вождя всего украинского повстанчества», напрашивались на службу в добровольческие войска. С брезгливостью кошки, отряхивающей лапу, взмахом белой лосевой перчатки отправлял на виселицу всех без разбору. Всю ночь по его приказу ретивые до висельной работы кавказцы и калмыки выволакивали из госпиталей и частных домов раненых и тифозных махновцев — развешивали по голым деревьям и фонарям.
Уже к свету из города вернулся Дубяго. Возбужденный, злой, навалился с порога:
— Яков Александрович! Поимей бога!.. Ради сегодняшнего дня светлого, Георгия Победоносца… Все деревья и столбы, как грушами, увешаны по бульварам… Зрелище утром откроется… Коли в расход… балок немало окрест…
— Недорубанный лес быстро подымается. Чьи это слова, полковник?
— Думаю, великий полководец имел в виду… действующую армию противника, битую, но неповерженную. А добивать раненых, больных… Тем более вытаскивать из госпиталей… Суворов — русский человек, христианин, известен милосердием к побежденным…
— Суворов понятия не имел о гражданской войне… — Слащов выскочил из-за стола, заметался в тесном и низком для его роста салоне, нервно гримасничая и щелкая за спиной сухими пальцами. — Мы деремся не с регулярной армией… Банды взбесившегося мужичья! Нас-то они вешают, жгут, топят… Почитайте вот! Трех офицеров-добровольцев задержали в Новомосковском лесу… Сожгли заживо! В сентябре это… И тогда же… В Пятихатках. Махновцы окружили здание вокзала и из пулеметов расстреляли в зале первого класса офицерский бал. Бал, понимаете?! А здесь, в Екатеринославе?.. Расстреляны все, похожие на офицеров! П о х о ж и е! И я должен проявлять милосердие? К кому, господин полковник?
— Проявить гуманность к побежденному, ваше превосходительство… это возвыситься над ним, — набрякшие красные пальцы Дубяго зарылись в ворохе темных волос. — А так… бессмысленная жестокость. А вы давеча удивлялись, почему народ напуган…
Стухал неморгающий взгляд у Слащова, расслабились ноги в коленях, разжались кулаки; пробежался нервно пальцами по пробору, делившему жидкие желтые волосы на равные доли, усмехнулся, покачав круглой большелобой головой.
— Вы толстовец?
— Убивать — наша с вами профессия. Но война имеет свои нравственные принципы. Одно дело — враг внешний, иноземец, захватчик, посягающий на нашу землю, нашу самостоятельность… У России таких врагов предостаточно. Мы, военная косточка, воспитаны в духе высокого патриотизма. Защита Отечества для нас — превыше всего. Ну, само собой, царя и веры. А как прикажете понимать эту войну, нашу? В кого мы стреляем? Кто наш враг? Немец? Австрияк? Турок?
— Большевики — ставленники немцев…
— Оставьте, ваше превосходительство… Сейчас конец девятнадцатого, и в эти сказки уже никто не верит. А Красной Армией кто командует? Наши с вами однокашники, сослуживцы… Полковники, генералы… Те, с кем мы воевали против немцев и турок. Офицерский корпус до войны насчитывал более полумиллиона, а в войну — весь миллион. Где они? На нашей стороне, белой, десятая доля. А остальные? Выходит, на красной. Одно имя… Брусилов! Там. А Каменев, главком? Полковник Генштаба. Егоров… Шорин… Селивачев… Клюев… Имена! Полковника Егорова я знаю лично, по Сто тридцать второму Бендерскому полку. Уж куда был верный защитник царя и престола. А что заставило его стать под красное знамя? А что заставило вас стать под трехцветное?
— Положим, я из-под него и не уходил…