На какой-то миг Владимир Ильич перехватил взгляд Дзержинского. Сидел чекист у окна; на бархатно-синем фоне неба четко выделяется его резкий профиль с вихорком над высоким лбом и с клочком бородки. Взгляд, а особенно его поза, свободно облокотившегося на подоконник, успокаивали, вселяли уверенность. Цену слов Троцкого, как никто здесь, этот человек знает и при необходимости может высказать ее вслух.
Плохо видит Сталина. Далековато, к тому же мешает плечо соседа, Серебрякова, — закрывает половину лица. По знакомым признакам — не тискает свою измызганную трубку, не дергает усом — мирно воспринимает услышанное. Добрый признак. Секретари ЦК — Крестинский, Стасова, Розенфельд-Каменев — не посмеют ломать сложившееся мнение о стратегическом плане борьбы с Деникиным на сегодняшний час; могут сочувствовать, и наверняка сочувствуют, Троцкому военные, молодые его кадры: Сокольников, Смилга, Лашевич, Серебряков, Склянский.
Нет, неумно ведет себя Троцкий, ставит все с ног на голову. Отгораживается ото всех, взваливает вину за неудачи на Южном фронте на других, будто сам он — сторонний наблюдатель. А поведи иначе, возьми хоть долю ответственности на себя — мог бы найти открытую поддержку…
— Ошибочность плана сейчас настолько очевидна!.. — Троцкий срывался на высокие тона, длинные свешивающиеся волосы резко тряслись. — Возникает вопрос… как вообще этот план мог возникнуть?! Хотя возникновение его имеет… исторические объяснения. Когда Колчак угрожал Волге, главная опасность состояла в соединении Деникина с Колчаком. В письме к Колчаку Деникин назначил свидание в Саратове. Отсюда и задача… выдвинутая еще старым главнокомандованием… создать на царицынско-саратовском плесе крепкий кулак.
Близок Ленин к истине, причин напрягаться у Сталина нет. У него, занятого все лето питерскими делами, забитого, как всегда, работой до отвала, есть местечко, куда откладывает все существенное для себя, что касалось Южного фронта. С югом — имеется в виду Кавказ — связан кровью, хотя навряд ли зов крови играет для этого человека первейшее значение; скорее, он прикипел душой к царицынским событиям годичной давности.
Столкновение с наркомвоеном прошлой осенью не забылось; напротив, Сталин с прищуром следил издалека, с невских берегов, за тем, что происходит между Волгой и Днепром. Особого труда не составляло получать информацию о делах на Южном фронте; сиди в рабочем кабинете и не ленись каждое утро раскрывать газеты, центральные и местные; не пропусти в ворохе и листок размером в четыре ладони «В пути» — «личная» малотиражка наркомвоена. Печатается она на колесах — в бронепоезде. Троцкий не скупится на слово; отражен каждый чих его…
Для Сталина не были чем-то неожиданным такие яростные нападки наркомвоена на оперативный план, действующий на Южном фронте. От Троцкого надо всего ожидать; об этом знают все из присутствующих. Больше всех понимает сам Ильич; волновался он сперва, покуда Троцкий совсем не раскрылся. Останется наркомвоен и в этот раз, как в июле, при смене главного командования, в гордом одиночестве…
Летом Троцкий так же яростно защищал бывшего главкома Вацетиса, не хотел замены его Каменевым; встав в позу обиженного, заявил об уходе со всех своих постов. Ситуация, конечно, ненормальная. Рассматривали заявление, всесторонне обсуждали и пришли к единогласию — отклонили отставку. Орг- и Политбюро создали все, чтобы сделать наиболее удобной для Троцкого и наиболее плодотворной для Республики ту работу на Южном фронте, самом трудном, самом опасном и самом важном, которую избрал он сам. В своих званиях наркомвоена и предреввоенсовета Троцкий вполне может действовать и как член Реввоенсовета Южного фронта с тем комфронтом, какого сам наметил, а ЦК утвердил. Всплывшее «дело Вацетиса» резко остудило наркомвоена…
Развязали Троцкому руки, предоставив полную возможность всеми средствами добиваться того, что тот считает «исправлением линии» в военном вопросе. Избрал командующим фронтом Егорьева, никто ему не навязывал, принял и оперативный план Каменева; страстно проводил в жизнь, рвался поснимать всех, кто не верил в его успех…
Он, Сталин, как член Политбюро, подписал ту бумагу; тогда уже видел в ней смысл, ощущал скрытую силу. Сила та сказывается — Троцкий хлещет сам себя нещадно. Наблюдая исподволь за Ильичем, завидовал его проницательности. Да, нужна была такая бумага в то время! Не мог постичь только одного — великорусского долготерпения. А что предложит Ильич теперь?
Не испытывает желания выступить. Сказать есть о чем, хотя бы дать оценку вывернутой наизнанку позиции Троцкого. Именно этого и не хочется заявить вслух; наркомвоен задел в тайнике его души струну, созвучную теперешней своей. Думками, появившимися совсем недавно, во время поездки на Южный фронт, не посмел поделиться даже с Ильичем. Да, и он, Сталин, склонен считать, что главный удар сейчас от Царицына на Дон и Кубань цели навряд ли достигнет; надо бить на центральном участке, где-то от Орла. Коль Деникин стучится в ворота Москвы, донские и кубанские казаки трехкратно увеличат сопротивление.