Лежит на ладони личная заинтересованность. Сам он назначается членом Реввоенсовета Южфронта, вновь образованного из армий, каким наркомвоен прочит наносить главный удар. Заговорить — значит встать рядом с Троцким, принять его позу и манеру сваливать с себя ответственность и перекладывать ее на других. При одной этой мысли Сталина передернуло. Нет, он продумает, взвесит все, потом выскажет свои соображения по плану Ильичу наедине.
— Восточный фронт считал невозможным в тот период передавать свои части, — продолжал Троцкий свое «историческое объяснение». — Тогдашнее главнокомандование обвиняло Восточный фронт в задержке. Каменев, будучи комфронтом, напирал на то, что проволочка не будет слишком долгой и опасной, ибо части будут поданы непосредственно на левый приволжский фланг Южного фронта. Отголоски тех старых планов плюс второстепенные соображения об экономии времени на переброску частей с Восточного фронта привели к созданию Особой группы Шорина. Все остальные соображения… о решающем ударе по донской, кубанской базе и прочее были притянуты за волосы уже постфактум, когда несообразность априорного плана стала обнаруживаться все резче…
Короткую заминку Ленин принял за конец выступления. Поднял глаза от листа, исписанного синим остро отточенным карандашом. Среди всяких знаков жирно выделялись фразы:
Перехватив его взгляд, Троцкий поспешил закруглиться; пыл у него прошел, он и сам это понял, последние слова договаривал как-то вяло и неуверенно:
— Теперь… чтобы скрасить действительные результаты, выдвинута новая гипотеза… если бы главные силы не были сосредоточены на царицынско-новочеркасском направлении, то Деникин был бы в Саратове и сызранский мост был бы взорван. Все эти воображаемые страхи должны служить нам компенсацией за реальную опасность, угрожающую Орлу и Туле, после потери нами Курска. При этом игнорируется, что донскому казачеству было бы так же трудно наступать на Саратов, как нам сейчас на Новочеркасск…
Все взвалено на главкома Каменева. И на ЦК. На тех, кто находился в Москве, кто вырабатывал, как выяснилось, «априорный» план и кто утверждал его. Он, наркомвоен и председатель Реввоенсовета, ни при чем. А где же место, на которое сам себя поставил Троцкий в тех событиях? Нет его ни в Москве, нет и в ставке командюжа.
Хруст кожи кресла отвлек Владимира Ильича от обидных мыслей; озабоченно глядя на усаживающегося Троцкого, он тихо, с ясным укором, пожимая плечами, заговорил:
— Смущен я до крайности, Лев Давидович… Вас нигде нет. Да, да. Вот пытаюсь определить ваше местонахождение… Не могу. Ни в Кремле, ни на Знаменке, ни в штабе Южного фронта. Где же вы?.. И почему вдруг, ни с того ни с сего, ныне действующий на юге стратегический план — «априорный»? Еще вчера вы этого не утверждали. Напротив, страстно, как и все, что бы вы ни делали, проводили его в жизнь… Нет, нет, не укладывается у меня в голове.
Какое-то шевеление в конце приставного стола, там, где сгрудились бывшие теперь уже члены Реввоенсовета Южного фронта, Сокольников, Лашевич, Владимиров, Окулов. Кто из них рискнет замахнуться на высокий авторитет? Окулов? Увидел резко очерченный нос енисейца; на VIII партсъезде разделал, что называется, под орех наркомвоена, командовавшего «из окна вагона». Правда, тогда Троцкого не было в зале, получилась как бы заглазная критика. А сейчас? Глаз в глаз, сидят почти напротив, рукой подать. А может, Владимиров? Худое, впалощекое лицо петроградца встревожено. Мирон Константинович, давно знает его, большевика-искровца; терзается человек, что не оправдал доверия партии; во всяком случае, он сам так считает, не в пример остальным, молодым и задиристым.
Проглядел Владимир Ильич поднятую руку. По кивку Склянского, указывающему через стол, догадался. Да, Смилга. Что скажет? Смешно выгребался из глубокого кресла, натужно дергая головой, посаженной прямо на толстые плечи. В августе, перед контрнаступлением, получил от него тревожное письмо; сообщал о тяжелом положении на Южном фронте, обвинял командование и Реввоенсовет в неумении управлять войсками.