Оторвалась от своих бумаг Стасова. Заправляя за ухо выбившуюся седую прядь, внесла предложение:
— Усилить состав Политуправления!.. Для правильного распределения и использования мобилизованных политработников. Извините, Михаил Иванович, что перебила… Как вы смотрите, Владимир Ильич?
Кивая согласно, Ленин в то же время подбадривал взглядом сбитого со слова председателя ВЦИКа. Усаживаясь, Калинин знаком показывал, что он не в претензии, высказал все.
— Подготовим циркулярное письмо о порядке проведения политической мобилизации по всем губкомам. Составим воззвание к трудовому населению. Усилить состав Политуправления… А что с разделением Южного фронта?
Скрипнул стул у окна. Да, Дзержинский.
— Полагаю, поддержать мнение главного командования. Правильная постановка вопроса. Южный фронт, теперешний, несуразный по своим размерам и управлять им… Мало сказать… трудно. Разделить. Особую группу Шорина выделить в самостоятельный фронт, Юго-Восточный, как уже называлось. С Одиннадцатой — три армии.
— Там и Волжско-Каспийская флотилия, — подсказал Смилга, решившийся подать голос; сам он уже знал, что ему предложат пост члена Реввоенсовета вновь образуемого фронта.
Дзержинский замешкался, отодвигаясь со стулом к простенку. Форточка открыта, догадался Владимир Ильич, не отрываясь от блокнота; еще может и продуть, с больными легкими…
— Слушаем, слушаем, Феликс Эдмундович.
— Три армии и на центральном участке… — справившись с кашлем, продолжал чекист. — Оставить его Южным. А Егорьева, в самом деле, освободить от командования…
— Да, да, поддерживаю товарища Дзержинского. Фронт на юге разделить. Признать желательным и смену командюжа. Предлагаю решение этих вопросов передать Реввоенсовету с утверждением Политбюро.
— А руководство фронтами?..
— Руководство Юго-Восточным фронтом, думаю, сомнений у вас не вызывает… Шорин — командующий. Утвердить членами Реввоенсовета Трифонова и Смилгу. Хотя должен сказать… Ивар Тенисович, вы мягкий по своему складу человек. А мягкость недалека от… беспринципности. Об этом вам уже говорили товарищи. Шорин крутой, старой закваски военный… Ежели вы нечетко будете проводить нашу линию… будете колебаться… менять точку зрения, позицию, добра не ждите. Фронт сложный, царицынское направление… Казачий. По мягкости своей вы можете потакать всяким любителям р а с к а з а ч и в а н и я… Хватит! Дров мы уже однажды наломали… — переняв взгляд Троцкого, Владимир Ильич нахмурился; не надо шевелить больную тему, наговорились в свое время предостаточно. — На Южный фронт… мы поддерживаем Егорова. Боевой опыт, и именно на юге, у него богатый, вы знаете… И еще предложение… назначить членом Реввоенсовета Южфронта товарища Сталина.
Никого это предложение не удивило. Конечно, все уже знали. Со скрытым волнением Владимир Ильич ждал возражения наркомвоена, если не категоричного протеста, то уж, во всяком случае, язвительной реплики. Промолчал, прикусив губу; взгляд сквозь пенсне отрешен, направлен в себя. Не поверилось — в утреннем разговоре по телефону, из квартиры, Троцкий бурно возражал против перемещения Сталина на Южный фронт. Мотив в общем-то веский: нетерпимость Сталина к военспецам, бывшим царским офицерам; коль остановились на Егорове — Троцкий эту кандидатуру поддерживает, — трудно будет ему…
На самом деле, Владимир Ильич убедился, Троцкий воспринимает это назначение как личную обиду — волей-неволей перемещаться придется и самому, на Восточный фронт либо на Западный. Такова неизбежность. Очевидно ведь, перемещение не должно бы особо его задевать — выдохся на юге, и сегодняшнее метание, разнос стратегического плана выдавали в нем растерянность, граничащую с паникой…
Заседание вроде не затягивалось. Стрелки часов подбирались к двенадцати. Владимир Ильич ощутил усталость, больше, может быть, физическую, нежели душевную; понимал, взял много сил взрыв в Леонтьевском переулке. Военные вопросы, как ни странно, дались гораздо легче, чем предполагал. Прошли безвозвратно те времена, когда ему бывало невыносимо трудно, порою оказывался с меньшинством и даже один…
Следующий пункт. Осилил желание предложить перенести на завтра. Нет, каким бы разговор ни был тяжелым, довести надо. О горькой, незадачливой судьбе донского казака Филиппа Миронова. Как-то сразу это имя обожгло сердце, еще только-только разгуливался Дон весной 18-го. С той поры постоянно доходили о нем какие-либо сведения, самые противоречивые, чаще худые; заявлял о себе и сам — в письмах, телеграммах… сумбурных, каких-то горячечных, но открытых и искренних…
Сомнения нет, человек немало сделал для революции; работа его в Красной Армии была полезна. Но… не разобрался, запутался в невероятно сложных событиях, в мутных потоках Дона, бурлящего вот уже два года. Вовремя не поддержали его, не помогли, неумело использовали его авторитет среди казаков…
— Товарищ Троцкий, как вы смотрите на предстоящий суд над Мироновым?
Умышленно обратился к отрешенному наркомвоену; справку по этому вопросу — у него записано — делает Смилга.