Коснулась казака мольба начальника конвоя. Вышел на аллейку, наперерез, козырнул по уставу:
— Ваше превосходительство! Урядник Ковтун! Генерала махновского подвалили… Вота, бумаги… Командир Четвертого повстанческого полка, Микола Шепель… И оружие именное, от «ре-ве-се» армии батьки Махны.
Слащов хмыкнул, на бумаги и наган, протянутые кубанцем, даже не взглянул.
— За службу благодарю, урядник. Хочу видеть тебя в числе первых у Покровской церкви.
— Рад стараться!
Капитан, умиленный находчивостью казака, из-за спины генерала погрозил ему обоими наганами.
Благополучно пересекли Екатерининский проспект. Конвойцы пробивались уже по Крестовой улице. Генерал прибавил шагу, чаще похлопывал по ладони зажатыми в кулаке перчатками; бурка, захлюстанная снизу, металась перед глазами начальника конвоя. Капитан едва не бежал — не угонишься за длинноногим. Душу саднило. Видать же как на ладони. Пальнут из окна… Ищи-свищи!
Чуяло сердце. Не из окна — из ворот одноэтажного кирпичного домика вывалил на булыжный тротуар верзила в немецкой каске и расстегнутой на все пуговицы шинели. В трех шагах. Пугало! Мезерницкий вобрал голову в плечи, на какой-то миг забыл и о своих наганах.
— Не стреляй, Вадим… пьян он, — послышался тихий голос генерала.
— Ты-ы… кымря… вырядывся!.. Скыдавай кажух!.. Погля-я!.. Дэ цэ узяв ахвыцерика? Шустрый… Зброю твою нэсэ, гага…
Слащов подошел вплотную, остановился; сразу заметил, что руки махновца прочно заняты мирным предметом — бутылью, наполненной до половины мутной жижей. «Куренка» — так называется в этих местах самогон из сахарной свеклы. Присосался, видать, в погребе к посудине, не слышал, как дружки его дали деру со двора.
— Что, сечевик… забубенная головушка… приводилось вот так… видеть живого белого генерала, а?
Пьяный-пьяный, а сообразил. Оглушительно грохнулась о мостовую бутыль, обдав генеральские сапоги, полы бурки битым стеклом и мутными брызгами. Слащов попятился, зажимая нос, — не выносил сивушного запаха. Тотчас выросли возле протрезвевшего сечевика два кубанца. Появилась веревка…
У ограды Покровской церкви кипела рукопашная. Можно подумать, в какой-нибудь станице на маслену разыгрались кулачки между казаками и иногородними. Так Слащов и подумал, вывернув из проулка на церковную площадь. Стрельбы никакой не слышно — только гул голосов, из него вырывались душераздирающие вопли и яростные ругательства. Махновцы напирали от ограды, к ним беспрерывно вливались свежие силы со стороны вокзала, скрытого за голыми тополями. Виднелись легкие пушки на конной тяге, развернутые в сторону дерущихся, тачанки с пулеметами. Молчали. Куда ж стрелять! Пушкари и пулеметчики, забравшись повыше — на лафеты, брички, тачанки, глазели с интересом, весело перекрикиваясь.
— Отходить к мосту… — приказал капитану, оценив обстановку не в свою пользу. Перережут без стрельбы кубанцев. Числом задавят. — Не отрываться… сохранять по возможности ближний бой. Зацепимся за водокачку… И те вон строения, у насыпи… Ошпарим «мопсами».
К великой радости начальника конвоя комкор образумился: рассовав по карманам перчатки, взял у казака тяжелый ручной пулемет на откидных упорах, вскинул на плечо.
— За мной!.. За домами… скрытно… к водокачке! Ты, Вадим, отводи на нас махновцев…
Пригибаясь, Слащов перебежал проулочек и нырнул в ближнюю калитку. За ним кошками скользили один за другим конвойцы…
Бой затих к вечеру.
Собрались в отбитом штабном поезде; тут только вскрылись перипетии горячего дня. Ударная группа Махно силою до двух с половиной тысяч, с тачанками, обозом и артиллерией, прорвав кавказских стрелков полковника Беглюка, затопила весь Озерный край города; отчаянно махновцы лезли от вокзала к мосту. Путь им преградила горстка конвоя штакора, человек семьдесят. Среди населения поднялась паника; на мост бежали горожане, на своих подводах, со скарбом, со скотом, женщины тащили детей; сквозь них проталкивались охваченные страхом стрелки. Поток обезумевших людей захлестнул не только пешеходную, верхнюю часть, но и железнодорожную колею моста. Донские казаки, переправлявшиеся на городской берег, захлебнулись и не смогли перетащить ни одного орудия.
Героем дня, выходило, был командир корпуса. Слащов, усталый, осунувшийся, сидел в кресле, вытянув гудевшие ноги, равнодушно выслушивал начдива и комбригов, тоже измученных, как и он, но не без азарта и хвастовства друг перед другом в мельчайших подробностях вспоминавших какие-то совсем ненужные эпизоды и детали. Если и интересовало генерала, то лишь одно: как в общих чертах проводился в жизнь план обороны города, намеченный им вчера ночью, и какие распоряжения, отдаваемые им в ходе боя, оказались наиболее эффективными.