— Не кощунствуйте, полковник. Генералу Васильченко из Горяинова виднее, что делается на проселке меж Карнауховскими и Краснопольем. Отправьте ему мое приказание… Пусть отведет одну бригаду на позиции, какие он занимал до атаки. В Краснополье оставит сильную разведывательную партию. Чтоб разведка не смела отрываться от махновцев.
Заправив ноздри из табакерки, отчихавшись, продолжал, обращаясь к начальнику штаба:
— К рассвету закончить переправу донских казаков… С пушками поаккуратнее через восстановленные фермы…
— Якав Александравич… — поднялся с дивана генерал Андгуладзе, — мнэ, думаю, надо идты встречат гостэй.
— Да, Георгий Бежанович… Махно, по всему, пожалует к полуночи. Дороги ему известны… И в потемках найдет город, без фонарей…
Повторную атаку Махно начал в полночь…
Генерал Слащов проснулся в липком поту. Свесив с дивана босые ноги, промокал подолом батистовой исподней рубахи глазные впадины, за ушами. В купе студено. Влажная рубаха, остывая, шершавила ознобом спину. Рука по привычке потянулась к столику — зажечь лампу; сообразил, что свет вовсе и не нужен. Против окна — яркий фонарь, к чугунному столбу привалился часовой в тулупе.
Возвратись от тяжкого сна к яви, генерал острее ощутил только что пережитый страх. Дико распахнутыми глазами, все еще не до конца веря в свое пробуждение, окидывал живой комочек под клетчатым пледом на диване у противоположной стенки. Софья, как и всегда, спала в своей излюбленной позе — уткнувшись носом в подогнутые колени. Сон у жены на зависть крепок, хоть стреляй возле уха… Но стоит зашуршать коробком со спичками, моментом вскочит.
По выцветшему зябкому небу за окном понял: рассвет где-то близко; теперь уж вряд ли уснет. Нашаривая ногой под диваном сапоги, пытался восстановить хоть какой-то обрывок сна. Ч-черт, скорлупу не вымели… Что же его так напугало? Обрыв не обрыв… Да, крутой склон, густо поросший кустарником; кусты зеленые, в листьях… Зеленый цвет видит явственно, будто при дневном свете… Нет-нет, была ночная пора — небо-то совсем черное! Это он помнит совершенно отчетливо. Небо черное, глухое, ни крапинки… И все-таки, что же вогнало его в пот?
Сдернув с крюка бриджи, с сапогами под мышкой, он на цыпочках скользнул в салон. Ойкнув от боли, повалился на диван. Такое ощущение — наступил на битое стекло. Чертыхаясь, натягивал узкие бриджи на задранные ноги, не рискуя опустить их на пол. Сквозь исподники на диване прощупывались те же самые скорлупки. Проделки Петра, попугая: лущит, стервец, орехи в клетке, а скорлупу умудряется разбрасывать по всему вагону. Вестовые не успевают подметать за ним; вечно устелен пол, поверхности столов, диванов, стульев, дно самой клетки только чистое.
Обувшись, генерал зажег лампу. Со злорадством щурился на огромную клетку из ивовых прутьев, подвешенную посреди салона к потолку; белый, раскормленный до минорского петуха попугай от внезапного света затряс хохлатой головой, ошалело закартавил:
— Жене-аль Сла-щов! Жене-аль Сла-щов!
Попугай живет у генеральской четы уже более года. Приобретение случайное, со времен «ледового» кубанского похода, уже после гибели Корнилова. Так вот проснулся однажды в предгорной казачьей мазанке среди ночи от разговора за стенкой. Речь явно не русская и какая-то странная. Уловил подобие французской фразы, нечто похожее на «черт бы вас подрал»… Не было сил кликнуть вестового, заснул опять. Утром ночное пробуждение почел за сновидение. А оказалось, француз-матерщинник существует в природе вещей. Шикарный попугай какаду, петух, с белым, желтого отлива опереньем и роскошным гребнем на крючконосой голове; гребень напоминал плюмаж на кирасирском кивере. Пришелец из экзотических краев пленил чувствительное сердце генерала; говоря откровенно, решил все цвет — символ белого движения… «Пьёр», — ткнув в попугая корявым пальцем, пояснил старик хозяин. Выторговал.
С тех пор попугай вошел полноправным членом в семью Слащовых. Заменил он кошек, собак и даже детей, в появлении которых молодые супруги стали исподволь сомневаться. Наметившийся холодок между мужем и женой как-то незаметно прогрелся, вернулись опять под кров на колесах уют и согласие. Казалось бы, что птица, безмозглая тварь! Тем более и норов свой дурной попугай не скрывал. Крыл почем зря всех чужих, протягивающих к клетке руку, сердито топорщился, распуская плюмаж. Фраз уже нельзя разобрать, проскальзывали только отдельные слова; по ним еще можно догадываться о смысле. Сомнений не было, попугай получил начальное образование во французских портовых кабачках, а скорее всего, в матросских кубриках. За отсутствием практики, живого общения, он постепенно забывал произношение, коверкал слова на свой птичий лад и забрехался вконец. Бывшие хозяева, кубанские казаки, раздобыв клетку с диковинной птицей на базаре, не могли составить ему компанию.