Пробовали Слащовы словарный запас попугая пополнить. Наверное, все-таки возраст — не принимал, все как об стенку горох. Французские слова еще пытался воспроизвести, а от русских отворачивался. Генеральша все же добилась, заставила произносить его русское имя — Петро. Попугай, давясь, закатывая глаза и брезгливо морщась, выталкивал из себя: «Пе-е-о-о!» Софья уморительно смеялась. Генерала поражение на учительском поприще смущало недолго; напротив, он обнаружил светлую сторону в общении с таким балбесом-учеником. Не проболтается в черный час — в салоне ведь разговоров наслушается всяких. Чего доброго, начнет еще при гостях выбалтывать военные секреты, а то и хлеще — о присутствующих. Незаметно вошло в привычку: разрабатывая вслух план операции, вышагивать по вагону с попугаем на плече.
Окончательно избавившись от ночного страха, Слащов присел к столу, развернул планшет. Хотелось поглядеть на Крым, восстановить в памяти рельеф перешейков и пути подхода к ним с материка. Десятиверсток Крыма и Северной Таврии в планшете не оказалось; выматерил вслух адъютанта, сотника Фроста, ведь наказывал с вечера сменить район Екатеринославщины. С Екатеринославом — все, покончено.
На голос генерала отозвался Петро:
— Пе-е-о-о!
Попугая тоже покинул сон, он запросился из клетки. Генералу ничего не оставалось как пожелание исполнить — посадил птицу себе на плечо. В благодарность Петро терся головой о генеральское ухо, ласкался, как котенок. Подставив ладонь с орехами, Слащов зашагал по салону. Хруст скорлупы под сапогами, первое время так раздражавший и без того взвинченные нервы, теперь успокаивал. Орехов нет нигде, но Фрост как-то изворачивается.
Подумать было над чем. Более месяца, как он со своим 3-м армейским корпусом и приданными разрозненными частями бьется с неимоверно живучими, подвижными отрядами Нестора Махно за Екатеринослав. Брал город, оставлял и отбивал обратно… Две недели назад хитроумным маневром очистил его от махновцев; с тех пор выстоял шесть штурмов… А вчера — приказ Ставки, из Таганрога: отходить в Крым и принять на себя оборону Северной Таврии и Крыма. Без единого выстрела оставить Екатеринослав! Не обидно ли?! И не оставить нельзя. Не Махно тому причиной — грозно отозвался север… Казалось, ничто не предвещало грозы; лучшие войска Доброволии, «цветные», под духовые оркестры, с примкнутыми штыками прошагали за лето и осень через пол-России с юга на север. Орел взяли! Остановлены на полпути… к Туле.
Не скрывает от самого себя, было время, страшно завидовал «цветным генералам» — Май-Маевскому, Кутепову, Витковскому, даже этому кубанскому выскочке, гуляке и мародеру, вахмистру-генералу Шкуре… И фамилия-то у него самая подходящая — Шку́ра! Сменил на «Шкуро́» для благозвучия. Будто тем самым облагородилось его волчье нутро. Не побрезгуй Петро русским языком, научись выговаривать кое-какие сочные слова, пусть даже с французским прононсом, он бы мог поделиться с завсегдатаями генеральского салона мнением хозяина о Шкуро.
Отвлекшись от тяжких дум, Слащов ласково потрепал попугая за гребень.
— И дурак же ты, Петро, беспробудный.
— Пе-е-о-о! Пе-е-о-о!
— Вот именно. Раскроили нас большевики по хребту. Левая половина, рука и нога, волокутся от Киева на Одессу, правая — от Орла на Ростов — Таганрог. А мы-то с тобой?.. Не пришей кобыле хвост, по-русски говорится. Ну, скажи… «Не пришей…»
— Жене-аль Сла-щов! Жене-аль Сла-щов!
— Вот-вот, был женераль Слащов, да весь вышел. Раздавят нас с тобой красные, как… плевок. Из тебя хоть пользу извлекут — набьют чучело. А я на что сгожусь? Разве что шкуру… на турецкий барабан? А ведь — идея! Завещание оставлю какому-нибудь комиссару… Да самому Троцкому! Если иудейская натура его не побрезгует выделать шкуру русского генерала. Правда, есть тут сомнение… Может выделать и под хром. На сапоги, наверное, жидковата… На кожанку! Говорят, он и летом с кожанкой не расстается. Не-ет, напишу убедительно… Оченно, мол, прошу… только на барабан. Пусть не турецкий. Советский! Эх, Петро! Знал бы ты, как хочется остаться в России… Согласен даже в качестве барабана… На Красной площади или Дворцовой… видеть на параде шпалеры войск русских…
Мрачная шутка вытащила вдруг из подсознания забытый сон. Именно сон, тот самый, что вогнал его в липкий холодный пот. И не обрыв, поросший летним кустарником, приснился ему; память угодливо подсунула ему давно виденную картинку. Помнит и место… Весной это было, на Акмонайских высотах, откуда он, начдив-4, начинал отвоевывание у красных Крыма. А почему запал тот обрыв… Повесил там одного из своих унтеров… Врагов — комиссаров, рабочих, большевиков — дело обычное, а тут — своего… Повесил за вооруженное ограбление. В назидание живым, чтобы уберечь свои части от разложения, велел приколоть к груди мародера фанерку со словами: «Приказом генерала Слащова за грабеж». С той поры подобные таблички не однажды украшали повешенных на его пути…