Но первая фраза произнесена. Куда девались скованность, неловкость, неконтролируемые жесты… Ленин — естественный, каким он бывает дома, за городом в окружении друзей, в рабочем кабинете. Вышел из-за стола, стал у края сцены. Не подымал рук, не просил тишины, как обычно, в х о д и л в с е б я, собирался с мыслями — заметно по характерно устремленной вперед голове и взгляду. Ему, Дзержинскому, известны и поза эта, и взгляд. Делегаты угомонились сами собой…
— Товарищи, как мне сообщили устроители конференции, вы назначили доклад по вопросу о субботниках, разделив его на две части, чтобы иметь возможность обстоятельно обсудить самое главное в этом вопросе: во-первых, организацию субботников в Москве и их результаты и, во-вторых, практические выводы для дальнейшей их организации. Я хотел бы ограничиться только общими положениями, теми мыслями, которые вызывает организация субботников как новое явление в нашем партийном и советском строительстве. Поэтому на стороне практической я остановлюсь лишь в самых кратких чертах.
Умолк, отступил к красному столу; догадавшись, что кому-то мешает, загораживает спиной зал, отошел в сторонку.
— Когда впервые только были организованы коммунистические субботники, трудно было еще судить о том, насколько подобное явление заслуживает внимания и может ли из него вырасти что-либо большое. Помню, когда первые известия об этом стали появляться в партийной печати, то отзывы товарищей, стоящих близко к делу профессионального строительства и Комиссариату труда, вначале были чрезвычайно сдержанные, чтобы не сказать — пессимистические. Им казалось, что придавать большое значение этим субботникам нет никаких оснований. С тех пор субботники разрослись так широко, что важность их в нашем строительстве никем не может быть оспариваема.
Заметно, Ленин оживлялся; лицо утратило жесткость, появились мягкие складки у глаз и на щеках, в голосе зазвучали теплые нотки, пальцы оставили борта пиджака. Дзержинский понимал, откуда исходит такое преображение, — от осознанности своей силы воздействия, уверенности; мысль, найденная им заранее, сейчас облекается в простые и ясные слова, доступные слушателям; сам видит, что контакт с залом установлен, вниманием овладел, и это вдохновляет. Известно, заранее речей он не пишет, лишь набрасывает тезисы; выступая, никаких бумажек в руках не держит — это отвлекает, сковывает мысль и отпугивает слова. По себе знает Дзержинский… Кого же Ильич пожурил так деликатно? Шляпникова, похоже…
— В самом деле, мы очень часто употребляем слово «коммунизм», до такой степени часто, что даже включили его в название нашей партии. Но когда задумываешься над этим вопросом, то является мысль, что вместе с тем добром, которое отсюда воспоследовало, может быть, создалась для нас и некоторая опасность. Главной причиной, заставившей нас переменить название партии, было желание как можно резче отмежеваться от господствующего социализма Второго Интернационала. После того как подавляющее большинство официальных партий социализма стало во время империалистической войны, в лице своих вождей, на сторону буржуазии своей страны, или своего правительства, с очевидностью выяснился для нас величайший кризис, крах старого социализма. И чтобы подчеркнуть самым резким образом, что мы не можем считать социалистами тех, кто во время империалистической войны шел вместе со своими правительствами, чтобы показать, что старый социализм сгнил, умер, для этого, главным образом, и была выдвинута мысль о переименовании нашей партии…
Как ни старался Дзержинский сосредоточиться на выступлении Ильича, собственные мысли овладели им. Тревожный звонок на Лубянку с Главного телеграфа… Очнулся, когда сосед поерзал в кресле, кто-то за спиной закряхтел, удерживая подступавший кашель. Ленин молча глядел в зал, онемевший, затаивший дыхание, глядел поверх голов куда-то дальше; мучительное ожидание, напряжение сотен людей, казалось, он не ощущал. Сбился с мысли? Нет… вот дрогнула одна рука, привычно взялся за полу темного ношеного пиджака.