— Милости просим-с, милости просим-с, — по освещенным ступенькам подъезда скатился субъект в котелке и изрядно помятом фраке; полные страха заплывшие глаза как-то смазывали заученное радушие мокрых растянутых губ. — Уж для вас номерок всегда-с найдется… Заведение с репутацией… Зачем же было так выражаться… и утруждать себя… плеточкой… А уж господин бывший казначей чудненько пока у меня…
Проворно сгибаясь, норовя заглянуть под жестко сдвинутые белесые брови нежданного гостя, выныривая справа-слева, журчал:
— А дамочка ваша, премного извиняюсь… не вижу… Погодя прибудут-с? Сам встречу, сам провожу… не извольте беспокоиться…
С-скотина. Ступив на красный ковер лестницы, вяло уронил:
— Сережа, ты плохо объяснил, кто я и зачем…
— Виноват, — сотник тяжело отвалил от кадки с раздерганной пальмой и, пошаривая за голенищем, двинул на хозяина…
Второй этаж, налево. Впереди резко распахнулась дверь. Повиснув на ручке, раскачивался белотелый детина в спадающих сизых кальсонах. Тыча браунингом в пустоту коридора, пьяно заорал:
— Эй, коридорный, пару чая! — обернувшись в глубь номера, закончил не тише: — И выматывайся, сучье отродье!.. На службу пора… во дворец…
Казак за генеральской буркой едва заметно потянул с плеча трехлинейку Мосина, прибавил шагу. Не понадобилось — дверь с треском захлопнулась. Двадцать седьмой где-то напротив. Так и есть. От двойки на обшарпанном дереве остался лишь вычурно изогнутый грязный след. Под дверью — куча мусора, пустые бутылки. Вымели, видать, с прежним хозяином. Вонь, однако, осталась. Ковровая обивка в гостиной изрядно полиняла, местами висит клочьями. Мебель та же, и люстра. В спальне полумрак, свет не зажигается. Скинув на голый матрац бурку, вышагивал по помору. Слипавшиеся, изъеденные бессонными ночами глаза ожили: выискивали памятные детали. Находили — раздерганная душа успокаивалась, теплела. Их с Софьей первый дом…
…Июль 14-го. Смутное время. Пьянела Европа от пороховой гари сараевских выстрелов. Кругом все разговоры — о войне. А у него, штабс-капитана лейб-гвардии Финляндского полка, на днях венчание в Александро-Невской лавре, да в нагрудном кармане рапорт с просьбой об отпуске, По случаю близкого дня рождения — десять лет — августейшего шефа финляндцев наследника цесаревича Алексея смилостивился генерал-майор Теплов — одарил тридцатью сутками. Из лавры — на Николаевский вокзал и вон из Санкт-Петербурга. Тут, на седьмые, и оборвался их медовый месяц. Настойчивым стуком в дверь под утро, вестью от коменданта: австрияки бомбардировали Белград — армия и флот переводятся на военное положение. Столица встретила их новым именем Петроград, разгромленными витринами немецких магазинов и кафе на Невском и Садовой, тумбами, обклеенными высочайшим манифестом 21 июля. «Божиею милостию Мы, Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский… молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божье благословение». Так она и завертелась, закружилась, карусель войны… Мировой, потом своей, русской… И он в ее смертном вихре — на белом коне… А впрочем, кони были разные. Шесть раз обрывал полет германских и русских пуль. Чуть подлатают, спешил вскарабкаться в седло, кинуться опять в карусельную круговерть. Как мальчишка на ярмарке…
Казак загородил дверь в ванную комнату:
— Погодите чуток, ваше превосходительство, приберу вот…
— Что там еще?
— Да известно что…
Утро. Размытое в белесой дымке солнце едва отлепилось от черепичных крыш Корабельной слободы, тепло поглаживает выбритые щеки, непокрытую голову… Чуть хрипло дышит декабрьское море. Аллеи Приморского бульвара мертвы. Их любимое место вечерних прогулок. Разноцветные огни. Вальс из ротонды. Софья в белом. Мягко обвив обеими руками его согнутый локоть, припадает русой челкой к эполету, шепчет что-то, тихо смеется. А ему одна забота — снисходительно созерцать, как самоуверенно стреляют в нее глаза фланирующих морских офицеров. Ушло все куда-то. Вернее, отняли…
На Большом рейде — намертво вросшие в свинцовую воду военные корабли. Редко над каким полощется на макушке бугшприта андреевский флаг — остатки Черноморского флота. Чаще попадаются полосатый французов и красный паук англичан. Союзнички. В мировой продали и тут в тягость. Сочувствовали бы себе откуда-нибудь издали, не совали нос. Не так давно — шестьдесят пять лет — эти флаги «приветствовались» озверелым ревом Константиновской и Михайловской батарей, истошным воем раскаленных болванок. А ныне — «милости просим» — салютами и маршами. Стыд-то какой. Перед н и м. Перед е г о застывшим в бронзе сознанием выполненного солдатского долга. Выходит, где-то есть меж ними разница…
— Ваше превосходительство…
У Фроста дурная манера неслышно подходить сзади.
— Тот капитан вас разыскивает. Совещание соберется не в крепости, а в штабе флота, на площади…
Вместо привычно пляшущих озорных огоньков в серых глазах адъютанта — тоскливая пустота. Небось, стервец, нашкодить где успел. Не похоже: прямо смотрит.
— Так пора уже…
Звонко щелкнула крышка серебряных часов. Именные, от нижних чинов лейб-гвардии Московского полка.