— Еще четверть… Что нос повесил, Сережа?
В ответ чуть сошлись покатые плечи. Кто, мол, знает. Потом сорвалось:
— Дерьмом тут попахивает, Яков Александрович.
Знает сотник, ему многое дозволено. За собачью преданность, веселый нрав и ненасытную жажду вражьей крови. Не угодит чем в тылу — в бою с лихвой воздаст.
— Вот как?
— Да-а, знаете… — перебинтованная в запястье рука прочертила вялую петлю. — В «Ветцеле» побывал, напротив… В нашей-то еще порядок: больше, кто служит. А там толкотня, гам, коридоры битком сундуками. Публика, по манерам видать, вся высокая: графья, князья всякие… с семьями, женами, любовницами, сворой холуев и гувернанток. Военные попадаются: поручики, ротмистры, полковники… даже гвардейские… прошу прощения. Только и галдеж: очереди, запись, визы, Константинополь… Тягу дают, в общем…
Генерал молча изучал медленно плывущую под ногами ленту желтого морского песка, не перебивал. Глазаст сотник. Впрочем, это теперь каждый солдат на фронте затылком чует. Потому так тяжело поднимаются цепи в атаку, и так легко, как вещает Осваг, «отходят на заранее укрепленные позиции». Дезертирами части теряют больше, чем убитыми…
— А нынче чуть свет из номеров повысыпали, мечутся… Позавчера в Ялте местные большевики под носом у коменданта листовки свои поразвесили. Один лысый колотит себя в грудь, чуть не ревет, сопли размазывает… Сам, кричит, видел, так прямо и написано: «Бур-жу-ям настал конец». Трясутся все — восстания ждут…
— Какого восстания?
— Да то слухи…
Слухи? Большевики здесь, несомненно, есть. Рабочих в городах хватает. Это — сила. И сила нешуточная. Могут воспользоваться всей этой бестолочью. Всадить ему нож в спину и облегчить красным дорогу в Крым. Как уже было. Не откладывая, наведаться в контрразведку. Там-то должны знать точно. И если что, повернуть часть штыков корпуса внутрь Крыма. Иначе дело дохлое.
— У меня, вы же знаете, батя, царство ему небесное, в четырнадцатом в Восточной Пруссии лег, с Самсоновым. Пять дюжин десятин под Тимашевской оставил. А я их так и не знавал своими. Во сне вижу, как по утрам моя пашня парует. Рублю когда, шашку до боли стискиваю — вернуть родительским потом нажитое. Ради этих, что ли… Наступали — тащили на горбу, отступаем — опять тащим. Про Ялту услыхал — подумал, начни им здешние красные кишки выпускать, стоял бы и смотрел… Ей-богу! Простите, Яков Александрович…
— Ничего, Сережа…
Что-то сломалось в русском солдате. И армия уже не та. Вот что страшно. Вот что гнетет, пугает… И нужно ли закупоривать горлышко крымской бутылки, если на дно — к пароходам поближе — стеклось все тыловое дерьмо. Превратило Крым в гигантскую клоаку России… Ну и мысли стали посещать… Стыдитесь, генерал-майор Слащов! Прочь блажь! Вы — наследник Невского и Суворова! Вам приказано защитить клочок русской земли. Исполняйте. Не можете — кольт в кобуре. К вашим услугам, Жестче захрустел под сапогами песок.
— Да тут еще… Хожу меж телегами, барахло грузят, от ропитовской пристани отходят сегодня два. Тянут за рукав. Оборачиваюсь — жид какой-то засаленный. Не желайте ли, гнусавит, всего за сто пятьдесят тыщ керенками поиметь английский паспорт и билет третьего класса на послезавтра. У меня глаза на лоб. Откуда, говорю, возьму столько…
— Нам с женой тоже не по карману…
— Так и я ему… Запричитал, гнида, жалко, мол, меня, а вот другие где-то берут. Ловите, говорит, господин офицер, дельфина и на нем — в Турцию, а то большевиков дождетесь… Ну я, понятно, не утерпел… Лошадь, жаль, напугал…
Аллея вывела на Нахимовский проспект, прямо перед Морским собранием. Свернули влево, к одноэтажному неприметному зданию штаба Черноморского флота, затиснутому между «Кистом» и памятником Нахимову. Фрост повеселел — замахал длинными руками.
— А в ресторане эфиопа встретил! Настоящего, черного-пречерного, как на картинках, ей-богу. Моряк французский, в шапочке такой. В роско-ошном мундире, какого я в жисть не видал, но наш — генеральский, эполеты, золотом расшит вот тут…
— Придворный…
— Напялил, пьяная образина, и ходит петухом… Прям тут же купил у кого-то…
— На память о России… И как он тебе?
— Эфиоп? Моей бы кобыле такие зубы.
Смех оборвался, когда взлетели к опущенным на глаза козырькам белые перчатки караульных офицеров. Взгляд генерала, скользнув по роскошному вестибюлю, упал на отделанные слоновой костью высокие часы. Без минуты девять. Что и требовалось. Рядом висела громоздкая картина. Морская баталия. Не Айвазовский? Похоже.
— Прошу сюда, ваше превосходительство.
За резной, темного дуба, дверью открылся просторный кабинет. Сбрасывая на проворно подставленные руки адъютанта бурку, вглядывался в запомнившийся по Царскому Селу багровый шрам через левый висок, чуть обезобразивший лицо шагнувшего навстречу невысокого генерал-майора. Лукьянов, начальник штаба крепости. Кажется, Иван Васильевич… или нет…