Никогда и ни за что белогвардейцам не устоять… не спастись от нашего… пролетарского… могучего натиска…
Перо сухо заскрипело. Окунул в чернильницу. Ну да, уголь… Топливо! Ради чего и пишет…
Мы призываем… Реввоенсовет Первой Конной Армии призывает… от имени Красной Армии напрячь все силы для содействия в достижении победы. Уголь… Помните, уголь, который вы добываете, возродит нашу промышленность… вы должны дать его в достаточном количестве, чтобы все наши заводы, фабрики и железные дороги пошли полным ходом, чтобы быстрее наладилось наше пролетарское коммунистическое хозяйство.
Пролетариат… Пролетариат России… смотрит на ваш Донецкий бассейн с надеждой и уверенностью… вы поможете углем… драгоценным углем нашей промышленности.
Надежду эту вы оправдаете. В полной мере оправдаете.
Знайте, победа неминуема… как восход солнца. Да, как восход солнца! Подходяще. Победа коммунизма неминуема, как восход солнца после долгой ночи. Черной ночи!
Знал за собой: строчки на бумаге, выходившие из-под пера, всегда возбуждают его — кожа мурашками покрывается, чешутся ладони. Откуда что и берется, слова текут сами собой, прут густо, не успевает записывать. Другие жалуются на «муки слова» — Орловский все гундит; он же не испытывает никаких мук, одно удовольствие.
Отложил ручку, потянулся до хруста. Не вытерпел, достал все-таки часы. Да, два! Поднялся, разминая отерпшие плечи. Еще не отойдя от писаного, почувствовал глухое раздражение. Уже ведь второе! Новый год стал старым. Когда же объявить новогоднее поздравление конноармейцам?
Виноват сам; последние дни замотался — все по частям да по частям. В старом, уходящем, часа не выкроил. Сел за стол, когда остался в полештарме один; Щаденко с командармом с утра, сразу после заседания Реввоенсовета, первого в новом году, разъехались по частям. Член Реввоенсовета поздно вечером вернулся; побывал он в 4-й — передал начдиву Городовикову распоряжение о выводе дивизии в армейский резерв. Командарм где-то застрял в 6-й, у Тимошенко. Обговаривали, вечером быть обоим…
Стукнул в стенку. Тут же вскочил адъютант, скорее — вестовой, Петр Зеленский. По красной смуте на щеке определил — дрых. Удержал довольную усмешку: чуткий, как заяц, глаза спят, а уши торчком. С каждым днем парень прикипает к душе; от писанины нос воротит, как черт от ладана, зато во всем остальном незаменимый. Орловский — борзописец, интеллигент, все с ироническим подсмехом; бумагу выправить, сочинить — на это он мастак; в обиходе, на позиции Петру и в подметки не годится. Уж не раз благодарил командарма за «подарок». Всеми бумажными делами теперь заправляет тоже новый человек, секретарь по штату — Ефремов; покуда еще не пригляделся, но вроде толковый, грамотей.
— Ефремов спит?
— Не…
— Все одно буди. Вот бумаги… выбелить до утра…
— Под машинку?
— Сперва так… Пускай до Орловского. Тот знает!
— Чайку, Климент Ефремович?
— Да, подтепли…
— Горячий!
Печка топится угольком. Можно и не торкаться ладонями до глухой беленой стенки, куда боком выходит печь из прихожки. Теплынь в горенке. Опять этот уголь! Ежедневно, а точнее, еженощно Сталин трясет за душу — уголь! Уголь! Подходит час, когда Харьков обычно вызывает на провод. А это… бежать через двор, в дом, где разместился полевой штаб. А может, нынче не потревожит? Вчера, в новогоднюю ночь, дал обстоятельную справку. Не порадовал особо. Деникинцы, отступая, злобствуют, взрывают все, что поддается динамиту: заваливают штольни, рушат подъемники, наземные постройки, подъездные пути. Все разгребать, восстанавливать, прежде чем добраться до уголька…
Представил, как он из тепла высунется в слякоть, на промозглый ветер, — спина взялась ознобом. Нет, не потревожит, понимает, что за сутки мир не перевернулся. Горняки копаются. Но что наворочаешь голыми руками! Да и рук-то нехватка. Сейчас только дошло, что имел в виду Сталин, когда обмолвился о «дополнительных» рабочих руках. Война войной, а уголь — добывать. Примеривается кинуть какие-то части на шахты. А что? Наверно, правильно мозгует. Горняки сами не подымут такую махину. Конников небось не тронет; пехоту, из маршевых пополнений…
Что-то не по себе. Задерживается командарм… Обговаривали: вернуться к вечеру. Не просто обговаривали — решение Реввоенсовета. Быть — и точка. Что же получается? Как спрашивать с подчиненных, коль сами не исполняем своих решений…
Горячая волна прилила к сердцу. Куда девалась усталость, разошелся сон. Три недели вот уже под одной крышей с командармом; притираются, есть какие-то шероховатости, но они не дают повода для тревог. Ранее сложившееся впечатление — из своих давних и со слов — оправдывалось. Покладистый. Работать с ним можно. Взаимное понимание почти во всем, не было еще открытых возражений по каким-то серьезным вещам; есть недомолвки, по отдельным товарищам, но и они, слава богу, рассасываются. Нынешнее, пожалуй, первое и ощутимое — есть за что взяться…