— Что тут подскажешь?.. То, что кубанская конница есть в природе вещей… сомневаться не приходится. Вот ребята еще лежат неубранные… — не пропадает у комиссара гражданская привычка в обращении к бойцам, немало уже воюет. — А коль она сегодня нас не встречает… Одно из двух… За укреплениями. В хуторе. Либо переброшена.
— Куда?
— Где нужнее.
— Да уж нужнее и не бывает. Вот он… Ростов!
— На фланги. А на какой? Новочеркасск?.. Таганрог?..
— Ну-у, сказал! Таганрог… Новочеркасск — куда ни шло! Думенко там…
Поднялись на кургашек. Вчера казался повыше. Обману нет. Низина до самых садов — шаром покати, пустая. Вроде бы нынче просторнее и не такая ровная — в заметных впадинах и как-то накренена к прибрежным вербам.
Послал порученца с запиской к начдиву-33, Левандовскому. Пехота топает вслед, в полутора верстах, по набитому проселку. Ожидали встречного сабельного боя. Именно тут, на вчерашнем месте. По уговору, пехотные бригады входят в прорыв — очищенное от конницы место — и со штыками кидаются на окопы. Теперь план меняется. Коннице работы нету. Зато для пехоты простор…
Куревом унимал начдив раздерганные мысли. Как-то и не продумали такой вариант, а взбрело бы кому в голову — засмеяли. Весь нацелен на бой, бой встречный, упорный. Ощущение, будто его обманули. Коня сменил; нынче велел оседлать давнего, испытанного друга, Орлика-степняка, из местных сальских пород, светло-гнедого, рыжей отмастки, лысого, с белой задней левой бабкой. Вот уж с год, с самой прошлой зимы, служит верой и правдой. Высокий, тяжелый на погляд; на самом деле верткий в бою, а главное — спокойный, смелый. Резвости чуть бы…
Нужды не было, как вчера, укрывать бригады в балке. Приказал выставиться по высоткам всем четырем, даже резервной и «чужой». Подбил советом Бахтуров: нагнать, мол, на беляков страху. Сам-то преследовал иное — на случай, если кубанская конница все-таки выявится. Аэропланы бы не нашкодили…
Поймал в бинокль: пехота не останавливаясь пропадала в балке; головные полки уже разворачивались в низине. Получил Левандовский записку; заскочит сюда. И не подозревал, что зрелище может быть таким захватывающим. Пехотные бригады заняли впоперек всю низину. Идут подковой. Все три. Крайние, выдвинувшись, напоминали отсюда раскинутые руки; посередке, приотстав, двигалась третья. Резерв не резерв. Что, психически хочет пришибить противника? Взять в клещи?
Гадал Тимошенко, удивленный построением. Не доводилось вот так тесно взаимодействовать с пехотой. Воюет рука об руку, всегда где-то рядом, на флангах, обеспечивает тыл. Постоянно выручает. И сейчас готов кинуться, выставился с расчетом — оградить с флангов.
Внимание привлек взрыв. Черная копна вздыбилась перед цепями. Тут же встала рядом и другая. Шестидюймовки; подальнобойнее, тяжелее, наверно, нету, давно бы швыряли. А вчера пушкарям застила собственная конница. Нынче отыграются. Разрывы зачастили, забором встали по всему передку. Первая цепь уже просочилась сквозь разрывы. Не легла. Отчетливо видать, продвигалась, расступаясь вширь — белые прогалины меж темных комочков увеличивались.
Не заметил, как поднялся Левандовский. Один, без свиты; всем нашел дело в цепях. Прилип к биноклю. Сбоку уловил выражение лица — доволен пехотный начдив. Явно, идет по задуманному. Силился поставить себя на его место. Нет. Пехота… не кавалерия. Видел, ей некуда деваться, только грудью принимать огненную стену: шрапнель, косые полотнища «максимов», залпы трехлинеек…
Как сразу не сообразил! Разбрелись-то по всей низине неспроста — ослабить убойную силу огня. А бьет и пехота кулаком. Точь-в-точь, как и конница. Вон, средняя бригада. Затопталась у самой линии разрывов. Не рассыпается, держится кучно. Она-то и ударит на укрепления. Схлынет у белых запал, опустеют зарядные ящики у пушкарей, циновки у пулеметчиков, патронташи у солдат…
— Час такой пальбы… и будем пробовать штыком.
Протирал Левандовский хлястиком башлыка окуляры, чему-то усмехался. Мирный, будничный жест, усмешка смутили Тимошенко; физически почувствовал некую скрытую силу в этом молчаливом, внешне приятном человеке. Уличил себя, с высоты своего седла поглядывает на пехотинца с самого утра — невольно разделяет бытующее среди конников преувеличенное самомнение. Пехота, мол, не пыли.
— Может… разом кинемся?
— Плотность огня… слышите? Высекут конницу в прах. У самой колючей проволоки.
Пехотный начдив и в седле сидел буднично, и лошадь под ним смирная, «домашняя»; вот уж истинно использует как «средство передвижения».
— Прорвем… Извольте. Тогда уж до самого Ростова… Нам за вами не угнаться.
Все помыслы Тимошенко — на дальней синей кромке от генеральских садов, вправо и влево. Везде чисто, ни пятнышка. Где же конные части? По балке не пройдут незамеченными, все перекрыто. Что задумал генерал Сидорин? Если увел кубанцев… Больше некуда — к Новочеркасску. Нагнал Думенко страху…
— И все-таки… куда же подевалась вчерашняя конница?
— Чего уж ты так о ней печешься, Семен Константинович? Могут и за хутором встретить. Укрылись за огневой заслон.