— Там Топоркову уже не удержаться. По частям еще мог бы… К вечеру, надеюсь, на Тузлове мы сойдемся все… и Четвертая и Одиннадцатая.
Бой уже кипел ближний. Загускла пушечная дуэль; чувствовалось, конные батареи, пехотинцев и их, все вышли на ударные позиции. Сплошной орудийный гул насквозь прошивают «максимы»; в малые просветы врывается винтовочный треск.
— Семен Константинович, мне пора… — Левандовский по-хозяйски уложил бинокль в светло-коричневый новехонький футляр; вынув перчатки такой же светло-коричневой кожи, повертелся в седле — вроде тепло, — ткнул их обратно в карманы офицерской шинели. — Надо подбодрить своих кубанцев. Через часик от силы… двинемся. Я у штурмовиков.
— Не оглядывайся, Михаил Карлович… Поддержу.
Хотелось пожать руку пехотинцу. Удержался — не навек же прощаются. Стукнуло в голову, что 33-я по старинке — «Кубанская». Можно сказать, земляки, почти с одних мест с 6-й.
Да, бригада посередке — это и есть самая штурмовая колонна. Так и встала у кромки огня, недосягаемая; держится кулаком. Противник, конечно, видит, но сейчас ему не до нее. Левандовский правится туда; подбодрит, скажет слово, а может, и поведет сам. Иные начальники дивизий «злоупотребляют» своим служебным положением: вылазят со штыком перед цепью. Он-то, Тимошенко, грешен, не избавится еще от привычек комполка и комбрига; ощутил в ладонях знакомый зуд. Вчера по темному схватывался под Чистопольем; случайно, в теклине, просто отбивался. А на нынче настраивал себя, подумывал отыграться за вчерашнее топтание на этом же кургашке. Ан, нет…
После полудня из Чистополья от командарма прискакал порученец. Вести добрые. 4-я вышла к Волошину; пока беспрепятственно, тракт на Нахичевань пустой до самой речки Тузлов. Конница противника не обнаружена; по сведениям воздушной разведки, Мамантов и Топорков уводят свои корпуса к Дону. Справа, на речку Самбек, выдвинулась и 11-я; берет направление на Мокрый Чалтырь и Крым, где завязала уже бои 12-я стрелковая. И там нет конницы, ни донской, ни кубанской. По-над самым азовским берегом, южнее Синявской, перед бронепоездами отступает кавбригада генерала Барбовича. Ну, той не до Генеральского Моста…
Отослав вестового к начдиву Левандовскому — подбодрил, — Тимошенко оставил насиженное место. С души все разом схлынуло, сомнения улеглись; да, генерал Сидорин не от жиру бросил пластунов, терцев с кубанцами, и добровольцев. Вчера ночью кто-то из местных, как бы даже не командарм, поделился: по такой-те погоде вздуются речки, а те разбудят Дон. Может статься. Вода повалит поверх льда. А лед еще не окреп, взломается. С переправой будет беда. Казакам лучше знать норов своего батюшки. Он, Тимошенко, чует — не в погоде дело, а в Новочеркасске…
Всей гурьбой выставились на видное. Взвод охраны, вестовые, штабисты. Не хотелось балкой — грузнуть по брюхо в мокром снегу. Да белым и не до них. Слышно, пехота — обе фланговые бригады — уже накрепко сцепилась, у самых окопов. Вот-вот кинется в штыки и штурмовая группа. Пушечная пальба ослабела; остервенело захлебываются пулеметы. Чутье подсказывает, терские пластуны и дроздовцы не выдержат долго. Уверенности придает случайно схваченная в бинокль картина: перебравшись через балку и уже одолев добрую версту на ровном, пехотный начдив слез с седла, передал повод коноводу, махнул: уводи, мол, назад, не понадобится. Жест тот и не выходит из головы. Левандовский возвращаться в Чистополье не намерен…
Укрепления у Генеральского Моста пали. Штурмовая пехотная бригада со второго захода ворвалась в окопы. Удачно угодили на терских пластунов; маяча алыми башлыками, терские казаки толпой сбивались в садах. Дроздовцы засели крепко. На окраине хутора, возле ветряка, против моста. Возвышение удобное для обороны, опоясанное овражком.
С пехотным начдивом Тимошенко столкнулся на околице, у плетня крайнего куреня. Стоял Левандовский, похоже как поджидал, в распахнутой длиннополой шинели, распаренный; возбуждение в зеленых глазах еще не остыло, но усмешка была уже мирная. Руки пустые, висели устало. Винтовку со штыком держал вестовой; конечно, ею орудовал — у вестового свой карабин за спиной. Весь вид его говорил: теперь, мол, можно и коннице…
Дорога на Ростов открыта.
Копыта защелкали по каменной мостовой. Давненько ухо не ловило такого звука. Сознание на короткое время вышло из состояния напряжения; мир, окружавший его, казался неправдоподобным. Слишком долго, мучительно долго ждал этого мига; встреча виделась совсем иной. Приготовился к жесткой битве; чувствовал, то же самое испытывали и все, кто у него за спиной. Не мог быть к о н е ц, каким он предстал сей час — без грохота пушек, без бешеной скачки, без ослепительно-безумной рубки… Лучше бы, наверно, все это было…