Пять десятков верст за спиной. Ни ружейного выстрела! Там, позади, пехота еще сражается; деникинцы, «цветные», не вздевшие рук вгору, с оружием, пользуясь темнотой, отступают следом. Но у самого города должны быть войска! Хоть бы заставы у крайних домишек… Собаки, непуганые, гавкают по дворам, выражают недовольство, что их оторвали от сна…
Военком теребит душу. Ехал бы себе молчком, а уж так охота поговорить, отстань на три корпуса — среди штабистов есть с кем…
— Не доволен приемом, Семен Константинович… Радуйся… без крови дается!
— Радуюсь… С чего ты взял?
— Не до нас тут! Вот в чем секрет. Рождество Христово в разгаре.
— Погоди, к вокзалу выйдем…
— Думаешь, бронепоезда?..
— А куда они делись?
— Да, по логике… Из Новочеркасска, из Таганрога… Все сошлись в Ростове. А не могли оставить город?
Разговорил все-таки комиссар, отвлек от дурных мыслей. И сам допускает, что белые ушли за Дон, в Батайск. Больше некуда…
Неуютно почувствовал себя Тимошенко в седле. Смутное ощущение тревоги, зароненное выщелкиванием копыт по каменной мостовой, обрело вдруг явь. Переправы! У него в сумке, на боку — приказ… Именно ему, начдиву-6, обеспечить переправы через Дон, на Батайск. Жаждал боя, уличного боя. Железнодорожный мост и рядом гужевой, наплавной, готовился захватить с бою; для того выделен эскадрон. А если войска ушли… Переправы-то не оставят в целости! Взорваны!.. Или заминированы…
Подбивал незаметно для себя шпорами коня, поторапливал. Прислушивался: какие-то звуки ночного города касались уха сквозь дробный цокот копыт; выстрелов не слыхать. Разъезды высланы давно; наткнись на что — стрельба бы поднялась.
— Павел Васильевич, может, сам к мостам?.. С Книгой… Подрывников прихватите. Могут заминированы…
— Черт подери, не сразу сообразили!..
Военком крутнул коня и пропал в темноте.
На выезде из глубокой балки, где-то на пустыре, столкнулись со своим разъездом; возвращались спокойной рысью, никто их в шею не гнал.
— Товарищ начдив, до самого вокзалу пронизали! — докладывал молодой голос. — Тишина и спокой… Огни в окнах… Чутко, гулянки… Другой день рождества… Войск, как видно, нема. В одном окне мелькнул золотой погон…
— А что на вокзале?
— Пути забиты! Вагоны, вагоны…
— А броневые поезда?
— Та вроде не видать… — замялся докладчик. — У перрону, где свет… нема броневиков. Может, в тупиках? Не разглядели в потемках…
Похоже в городе боевых частей нет; если и есть — так, по мелочи, тыловики, разбрелись по гостям. В чем убеждался все больше Тимошенко — их просто тут не ждут. Отступающие войска с Самбека и Тузлова доберутся дай бог к утру.
Дальше двигались увереннее. Как-то сразу из темноты ткнулись в широкую улицу, освещенную частыми фонарями. В желтых масляных столбах света, упирающихся в каменную мостовую, — серебряные рои, вроде как мошкара в летнюю пору. Дождь? Снег? Мирное зрелище отвлекало, мешало думать о нужном в данный момент. В глазах встала тонюсенькая фигурка, в шубке; под таким же фонарем, в таком же столбе света, искрившемся серебряными блестками. Давно было, в другой жизни, под Царицыном. Та женщина — не плод пылкого воображения; живая, во плоти, как и эти ростовские уличные фонари. Сама она не знает, что невольно, непрошено заняла в его памяти, в здоровом молодом сердце, уютное место — и я в л я е т с я, когда ей заблагорассудится, по каждому маломальскому толчку. Она занята; счастлива с тем человеком. Сам себе боялся признаться, не то что открыться синеглазому диву; не делился и с ближними. Слишком в ы с о к и почитаем д р у г о й, счастливец. Раньше доводилось видеться хоть изредка; с весны, после тяжелого ранения, не вернулся тот — новая у него уже конница. Может статься, на Нижнем Дону повидает…
— Семен Константинович, глянь… — молвил начальник штаба.
Сперва не разобрал, что свисает с фонаря. Мешок не мешок. Труп! Два трупа на одной веревке, переброшенной через витой чугунный кронштейн. Столб света на них не попадает. Отвлек внимание гонец от Бахтурова. Железнодорожный мост цел! Охрана снята…
— А гужевой?..
— Так и наплавной у наших!
— Мы же вот правимся, на него… — вмешался штабист. — Это и есть Таганрогский самый! Спускается к Дону, на переправу.
Как-то и не замечал: наштадив, Лихачев, из говорливых. Догнал он уже у самого Ростова; зная город, громко поясняет, где что, указывает пересекаемые улицы, магазины и прочие заведения; Скобелевская, Романовская, Пушкинская…
— Вот театр… Асмолова… по левую руку. А то… главный перекресток… с Большой Садовой. Здание угловое с башенкой… гостиница «Палас-отель».
У Лихачева полномочия — подыскать квартиру командарму и члену Реввоенсовета; для этой цели с ним прискакали порученец командарма Дундыч Иван, бедовый серб, горбоносый, с усиками и адъютант Ворошилова, Петро Зеленский. Сами с Особой бригадой Горбачева подходят в колонне дивизии.
С квартирами помех не будет, стучи в любую дверь, какая глянет на тебя. Для штаба армии уж подыщут сами штабисты по прибытии; его, начдива, печаль — обеспечить на ночь-две.