— Все приводы, задержанные… Под стражу берем только за злостные проступки. Могу поднять и цифры.
— Не трудитесь. В Совнаркоме есть. Правда, по Москве и Питеру. Меня что гложет, Феликс Эдмундович. Покуда цифры… четырех-, пятизначные… И этого предостаточно. А вы оглянитесь назад и киньте взгляд вперед… За годы одной империалистической войны, на германском и кавказском фронтах, Россия потеряла до десяти миллионов! О т ц о в. Не дедушек. А сколько уносит гражданская война? Опять же… о т ц о в. И неизвестно, когда окончится… А тут еще враг… тифы. Вымирают женщины в деревнях… М а т е р и. Да. Мрут женщины и младенцы. Установлено тифозными комиссиями. Голод, истощение… Остаются подростки. Организм молодой, крепенький. Вот где источник к р у г л о г о сиротства. А дело к весне… Голодающая, полувымершая деревня даст великий приток беспризорников городу.
— Мрачная картина… — Дзержинский, морщиня запавшие щеки, болезненно поводил плечами, будто хотел сбросить расстегнутую шинель.
— Трезвый взгляд. А цифры страшно подпрыгнут. Вот она, наша с вами забота. Первостепенной важности забота. Проблема. Не решим… грош нам цена. Ловить, сажать… все это полумеры. Изолировать. Оградиться. От кого? От своего… з а в т р а. Учить. Воспитывать. Делать из маленького преступника человека, гражданина рабоче-крестьянского государства. Задача, мало сказать, благородная… Политическая задача.
Под наркомом тягуче заскрипело кресло.
— Ломаю себе голову, Владимир Ильич. Разговор ведете неспроста. У вас есть какие-то конкретные предложения.
— Высказываю мысли. Собесовцам и просвещенцам, как вижу, не под силу на сегодня этот участок. Неимоверно важный участок. А что завтра?
— Мы тоже, собственно… Наркомат внутренних дел… Роль у нас… хватать, сажать. Держать под запором. А может… объединить усилия?
— А что? Близки к конкретному предложению.
— Какие-то колонии… Наподобие школ-интернатов. Может, и с режимом…
— А без режимов?
— Для особо опасных… Рецидивисты есть и среди несовершеннолетних.
Сняв шарф, Владимир Ильич затолкал его в шапку; глаза у него довольно светились, щурились, в движениях появилось нетерпение.
— По-моему, для преступников-подростков надежным режимом окажется все-таки… здоровый, уже сложившийся ребячий коллектив. Сила великая в воспитании… коллектив. Я сам рос в многодетной семье… Могут и колонии. Трудовые. Где бы ребята жили, работали и учились… Одной семьей. Вы озадачены?
— Думаю… Какова доля милиции в этом непростом деле? Охрана… не нужна, полагаю.
— Думайте. А охранять и в самом деле ни к чему.
В дверь спиной пятился дежурный, с светлой кудрявой шапкой волос. Руки заняты. При виде парующих стаканов с золотистой заваркой Владимир Ильич присмирел; втягивалась голова в шалевый каракулевый ворот. От неловкости и оживился.
— Наверно, сыму пальто. И не откажусь от стакана… Запах одурманивающий, скажу вам. А что касается вашей доли… Феликс Эдмундович? Уж берите на себя поувесистее… Львиную.
Прятал хозяин усмешку, согласно кивал. Поднявшись, принял пальто и двинулся было к шкафу.
— Нет-нет. Перекиньте вон на стул. Засиживаться не намерен. У вас дела… люди. Выпью чай и послушаю Лациса… Ага, вот и он, наш всеукраинский Робеспьер… Что-то хмурый.
Тяжело ступая по рассохшемуся паркету, Лацис грузно опустился напротив. Буйная раздвоенная борода и усы надежно укрывают нижнюю половину налитого здоровьем лица; увесистый длинный нос не вяжется с маленькими, глубоко посаженными глазами, невыразительными, без блеска. Оттого, наверно, и кажется непроходимой угрюмость чекиста; сам Владимир Ильич склонен думать, что такое впечатление о Лацисе в нем сложилось от его характера, крутого нрава. Человек он крайних мер, скор на руку; без светотени, как кто-то выразился. Приходилось одергивать. Ж и з н я м и распоряжаться надо уметь. Вот они, оба перед ним, всероссийский и всеукраинский чекисты; Дзержинский глубже, душой постиг природу своего дела; Лацису явно не хватает чуткости, душевной щедрости; своими действиями он немало способствовал тем черным кривотолкам, какие ходят о «чрезвычайке». Вражеская печать, белогвардейская и западная, ладно уж — в народе говорят…
— А чай божественный. Догадываюсь и откуда…
— Колониальный. Чистый индийский, в английской упаковке, — Дзержинский усмешливо поглядывал узкими глазами на своего коллегу. — Из запасов бывшего командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского.
— А кстати! Мартин Янович, как главный наш собиратель секретов… Интересуетесь дальнейшим?.. Вот, скажем, того же самого Май-Маевского. Он снят Деникиным. Но он воевал против своего народа.
Чекисты коротко переглянулись; вопрос касается их обоих, и председателя и заведующего Секретным отделом ВЧК. Ответил председатель:
— Материалы собираем на всех… на все деникинское руководство. Как и на колчаковское и прочих. На активных контрреволюционеров, кто выступает с оружием… Для Верховного ревтрибунала.
— Справедливо. Каждый должен ответить персонально за свои преступления. Суду быть народному, широковещательному.