От перекрестка Мертвого переулка с Большим Левшинским катить на автомобиле до Кремля четверть часа. Всего надумаешься, трясясь на мягком сиденье. Напоминание о «старом конспираторе» увело доктора Обуха в невозможно далекие времена, в санкт-петербургскую студенческую пору. Тогда уже знал страстный нрав молодого адвоката, волжанина, симбирца, Ульянова; не сглаживаются из памяти горячие баталии в университетских кружках, жандармские свистки в рабочих кварталах… В «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» входил он, будучи врачом с практикой; позже, уже здесь, в Москве, эта квартира в Мертвом переулке служила явкой. Нет, тогда были просто товарищи, единомышленники. Считал Ульянова намного старше себя. Приятно удивился, узнав, что они одногодки.
Дружеские отношения завязались с переезда народного правительства в Москву. Он, Обух, возглавил Московский отдел здравоохранения. Как-то вскоре, в майские дни, его посетил Владимир Ильич — подкатил на этом же автомобиле; с ним приезжала и сестра. Теперь всякий раз, когда в семье Ульяновых кто-либо заболевал, к дому подскакивает Гиль. Появлению его предшествует звонок. Обычно приглашает Мария Ильинична…
Бывал немало за два года в кремлевской квартире. Особенно с осени восемнадцатого, после покушения; ранение тяжелое, и перенес мужественно, молодцом. Как пациент, Владимир Ильич исполнительный, хотя терпеть не может койку. Периодически назначает постельный режим. Выдерживает, принимает лекарство ровно назначенный срок. Попробуй продлить! Нынче срок. Потому и напомнила Мария Ильинична.
— Как там?.. — спросил Обух из вежливости, без всякой надежды на пространный ответ.
— Ждет. У Надежды Константиновны со вчерашнего жар…
— Врача вызывали?
— Бегал за товарищем Гетье в Солдатенковскую больницу.
Весть недобрая. Надежда Константиновна на постельном режиме никак с месяц; ухудшение может отозваться и на его пациенте. Человек уж больно беспокойный. На днях в Наркомздраве обменялись с Гетье мнением; тревоги вроде не было, идет у нее на поправку. Специалист Гетье крупный по внутренним болезням; по его, Обуха, рекомендации лечит Надежду Константиновну…
В прихожку никто не вышел. Судя по пустой вешалке, доктора Гетье здесь уже нет: знает его черное суконное пальто на хорьковом подкладе. Снял шубу, облачился в халат. Тишина подозрительная; грешным делом, подумал, не исчез пациент к себе в кабинет, в противоположный конец коридора? Ступал на цыпочках, боясь скрипнуть паркетом.
Нет, в постели! Смотрит выжидающе, без обычной радостной усмешки; закралось сомнение, что тут все так, как видит глаз. Смутила покорность, напоказ вылеживает последние минуты. Либо сидел все-таки после завтрака в кабинете, либо в постели переворочал кипу бумаг. Может, и одет под одеялом?..
— Не встретил, Владимир Александрович… Саши нашей нету, ушла по хозяйству. А я нарочно не поднялся… Шкаф скрипучий! Одежду не вынуть. Боюсь, разбужу… — взглядом указал на закрытую дверь в комнату жены; совсем понизил голос: — Уснула. Федор Александрович был, Гетье… Мы все любим устраивать сквозняки… Простыла. Жаба, сами знаете… Вы садитесь.
Пристыженный слегка, Обух приставил тяжелый стул к кровати; копался в саквояже, умощенном на коленях, дольше обычного. С запозданием задал и вопрос:
— А вы как себя чувствуете?
— Достаточно хорошо.
— Пули не беспокоили?
— Пообещал Гетье… Вынимать будем в этом уже году… как покончим с Деникиным.
Чуткие длинные пальцы доктора, оставив пульс, привычно скользнули к оголенной шее.
— Да, расставаться с ними надо…
Одна из двух пуль, засевших в нем, прощупывается легко и отчетливо над правым грудинно-ключичным сочленением. Вынуть ее можно. Не так просто добраться до другой, в левом плече — сидит глубоко. Частые головные боли наводят их, врачей, на мысль: не в пулях ли причина?
Белки глаз, язык, цвет губ…
Все — норма.
Пульс достаточно наполненный.
— Потели?
— К свету… Самую малость!
— Температура вчера вечером?
— Как и сегодня…
— А спали?
— Просыпался среди ночи… Думал о вас, доктор… Будет ли товарищ Обух и нынче проявлять свой невыносимый, деспотический характер? Склонялся к тому… нет.
— Ошиблись.
— Здорово… помещиков мы выгнали! Представляю вас… эдак где-нибудь на Волге, на моей Симбирщине… в бухарском халате, с трубкой… и с хлыстом.
— А почему… с трубкой? Не курю я.
— Не знаю. Наверно, тип русского провинциального барина… из нашей классической литературы.
Зажимая рот, трясся от беззвучного смеха.
— А вы о чем думаете, Владимир Александрович… ночью, когда просыпаетесь?
— В отличие от вас… ночами я сплю.
Квиты, кажется. На виду менялось выражение лица у Ленина: сглаживались виски, угасал в глазах смех, горькие складки собирались на переносице. До боли знакомая озабоченность. Обух тут же пожалел о своих словах.
— Думаю и я… Вот ехал… — копался в бездонном саквояже, позвякивая инструментом. — Петербургские студенческие баталии вспомнились… Господи, какие же мы горластые были! Ниспровергали всё и вся. Ни авторитетов тебе… ни бога…
— Разве?
— Все рушили!
— Не сказал бы…