Пленным занимаются штабисты; он, Павлов, присутствовал на одном из первых допросов. Среди ночи, при ламповом свете, показался старше своих лет, усики старят и густой обветренный голос. А ведь мальчишка, более чем вдвое моложе его. Должность тоже генеральская — начальник дивизии. Да и вообще все командование у красных моложе. Новому командующему Кавказским фронтом, слышал, двадцать пять! Бывший поручик. Такое открытие покоробило генерала.
— Владимир Максимович… вы офицер… Что вас привело к большевикам?
Азин, взяв за спинку резной громоздкий стул, оттащил на середину комнаты, сел. Ранен, что ли, подумал Павлов, следя за каждым его движением. Так не докладывали.
— Вы, генерал, с кем-то путаете меня. Я не Максимович… Я не офицер… Ответы на эти вопросы уже давал вашим служащим. Что касается последнего… Окажись вы на моем месте…
— Слава богу, я не на вашем месте… — Оплывшее лицо генерала осталось каменным. — В ваших личных вещах обнаружен листок… служебная анкета, как у большевиков называют… Короче, послужной список офицера. Вы собственноручно заполняли… Владимир Максимович Азин… Штабс-ротмистр. Как изволите понимать?
— Отчество мое Мартынович. И никакой я не «штабс»… В царской армии служил рядовым.
— Н-да… все-таки… листок заполняли вы.
— Понимайте как баловство.
— Ба-а-ловство-о?.. — пышные рыжие брови генерала поползли на лоб. — У нас, в белой армии, за подобное «баловство» предают суду. Самозванство это называется. А впрочем… вам, Азин, мы можем предложить и больший чин. Дивизию, сами понимаете, сразу не доверим… Полк я дам… кавалерийский. Вы конник, я слышал, заядлый. Ваш ведь и конь в плену.
Гримаса боли исказила остроносое тонкое лицо пленника. По жесту левой руки Павлов понял, что боль у него в бедре.
— Вы ранены? — участливо спросил он.
— Давнее дело… Растревожил. Когда с лошади упал.
— Я велю доктора…
— Генерал, не тяните волынку. Расстреляйте.
— А почему… расстрелять? Вы молоды. Жить да жить… Вас ее устраивают мои условия?
— Не устраивают. Полком я командовал в восемнадцатом. А нынче весна двадцатого…
— До весны еще надо дожить.
— Вот именно. Я лично не собираюсь. Но не доживете и вы, все белое движение. Еще напор — Красная Армия сметет вас, вышвырнет в Черное море.
— Туман у вас в глазах, Азин. Вы оглядитесь хорошенько, кто идет за большевиками. Всякие инородцы, вроде китайцев, прибалтов… Русский народ не приемлет революцию, она чужда ему…
— Я прибалтиец, генерал, латыш. И не беру на себя смелость… заявить… принес в Россию революцию. Революция свершилась в России. И я пришел в Россию… служить революции.
Затея контрразведчиков в самом деле дохлая. Не подпишет он никаких слов к красноармейцам, тем более не перейдет и на службу. А нужен ли он нам, сопляк, невежда? На задоре, энтузиазме не построишь армию…
В душе генерал завидует этому маньяку; прожил он короткую, быструю, как молния, жизнь и за два года, по сути, сумел достичь тех вершин военной иерархической горы, на которую ему пришлось карабкаться более трех десятков лет. И умрет-то с легкой душой, не постигнув таинства смерти. Выходит, все это дала ему революция?..
В дверь настойчиво постучали, оторвав генерала от нерадостных мыслей.
— Ваше превосходительство, генерал-лейтенант Сидорин! — объявил адъютант.
— Как Сидорин?!
— Прилетел на аэроплане.
Павлов растерянно ощупывал орластые пуговицы на расхожем мундире.
Едва успели вывести пленника, как на пороге встал генерал Сидорин. В коричневой кожаной на меху куртке, летном шлеме с огромными очками.
— Алексей Михайлович, на вас лица нет… Что-нибудь случилось?
Сняв шлем, командующий подходил с протянутой рукой. Молодое, со свежей здоровой кожей лицо его никак не вязалось с пространной плешью до темени, и Павлов, как бы ни был ошарашен, пожалел, что он снял экзотический головной убор. На какой-то миг пропало очарование. Сидорина он узнал недавно и был буквально покорен его внутренним и внешним обаянием; хоть убей, не может только согласиться с голым черепом…
— Ваше превосходительство, мы ожидаем вас поездом. — Павлов хотел подняться, но рука командующего легла ему на погон.
— А я с неба!..
Оглядевшись, Сидорин ухватился за стул, на котором только что сидел пленник. Павлов хотел предупредить, но тот уже усаживался, удобнее укладывая ногу на ногу в пушистых волчьих унтах.
— Рискуете, Владимир Ильич… В такую пору на аэроплане.
— Я доверяю моему пилоту, полковнику Стрельникову. Хотя сейчас я прилетел без него.
— Вы сидели за рулем?!
— Не удивляйтесь, ваше превосходительство. По профессии я военный пилот. Полковник Стрельников — мой бывший сослуживец, учились вместе, воевали…
— Не знал, Владимир Ильич…
— Так знайте. Могу явиться в любой час, как нынче, например. Лечу к Деникину, в Тихорецкую. Ночью переговаривались. Подкатил он из Екатеринодара. Тревожат его Белая Глина и Тихорецкая. Хочет знать о состоянии в Егорлыках. Вы, Алексей Михайлович, как оцениваете свою обстановку? Вид у вас был, прямо скажу… жалкий. Когда вошел. Что все-таки стряслось тут?
— Владимир Ильич, дорогой… Просто расчувствовался. Пленного только увели…