— И что?.. На вас так отрицательно действует вид пленного противника?
— Молодой, глупый… Не понимает еще смысла жизни…
— Начдив Азин, что ли? — усмехнулся язвительно Сидорин, хлопнув длинными ушами шлема по унту. — Так в том их и сила, большевиков, в молодой несмышлености. Энтузиазме, как они говорят.
— Вот-вот, Владимир Ильич, это меня и привело в уныние… С кем мы воюем?! Фанатики! Слепцы! Сила необузданная и темная.
— Не обольщайтесь, генерал. Большевики видят, и далеко-о видят.
— Азин-то нерусский!.. Кто же там? Китайцы, прибалты, евреи… Околпачили русского мужика.
— Алексей Михайлович, вы слушаете бредни наших тупоголовых осваговцев, безмозглых болтунов. Вы человек старой формации и держитесь все еще за столп монархии. Вглядитесь, столп давно подгнил и упал.
— Что вы такое говорите, Владимир Ильич… — Павлов от неловкости сбил с переносицы пенсне; нашарив его на коленях, спохватился: — Чего же это я, персюк, в самом деле!.. Подвигайтесь к столу.
Сидорин живо стащил меховую куртку, швырнул ее на диван, туда же кинул и шлем.
— Вижу, кого-то ждали… Не меня.
— Не вас, Владимир Ильич, — сознался Павлов, оправившись от смущения.
— Отказался, значит, красный, побрезговал… А я не из брезгливых, — командующий все еще усмешливо шутил, но серо-зеленые умные глаза его темнели, набрякали напряжением, злой иронией. До еды не дотронулся, опорожнил стакан круто заваренного чая. — Так-то, многоуважаемый Алексей Михайлович, не тешьте себя иллюзиями… Мы воюем с русским народом. Тем самым русским мужиком… какой пашет, сеет… Какой спокон веков защищает Россию. А всяких там инородцев… горстка! И не они делают погоду у большевиков. Китайцы, прибалты… тем более евреи… Наш Осваг строит всю пропаганду на подобных бреднях. Все это — мерзость! Кто сию минуту тут, на Маныче? Русский мужик, а ежели точнее… донской мужик… Ка-а-за-ки! Думенко! Кто он сам? А вот, в полсотне верстах… Казачий Хомутец, хуторок. Ветряк его батька там стоит, хата его… Нынче пролетал. А Буденный? Через Маныч… станицы Платовской… А кто за их спинами, в седлах?.. То-то же!
Сидорин отвалился на стуле. Потер ладонями приятно покалывающие, отходившие от холода щеки, покряхтел довольно, согретый изнутри божественным напитком.
— Умеешь чаи заваривать, Алексей Михайлович. Наслышан, наслышан…
— В Персии пристрастился.
— А вы… инородцы, — усмехнулся Сидорин, оттягивая момент, когда он скажет, ради чего прилетел. — Китайцы, прибалты… Смешно! Волею божьего народ русский скинул монарха. Кстати, той трехлинеечкой, кою он сам вручил ему в четырнадцатом…
— Владимир Ильич, ради бога, пощадите меня… — взмолился Павлов, завозившись на стуле. — Вы знаете мою приверженность к покойному государю императору…
— Знаю, Алексей Михайлович, и щажу. А доказательство тому — мое доверие к вам. В самый тяжкий час для Дона и для России я вас назначил на место Мамантова… Доверил лучшие в Донской армии корпуса! Это о чем-то говорит. Вы знающий кавалерийский командир, «спец», как сказали бы большевики. Не думайте, Дон не обеднел… Среди казаков предостаточно достойных военачальников, кто мог бы возглавить мамантовцев, с боевым опытом, рубак. Я не такой уж и казакоман, Алексей Михайлович, каким хотят меня представить высшему свету иные из Особого Совещания. Родина моя — Россия, Великая Россия. Ей служил и служу. Но монархию… как форму правления не приемлю. Изжила она себя. Да, да, Алексей Михайлович. Она-то, монархия, и довела Россию до революции. Ничего дурного в революции нет… имею в виду мартовскую… Император Николай отрекся в пользу прогрессивных, демократических сил обновленной, омоложенной России. Господа гучковы да милюковы, русские апостолы свободы и демократии, не смогли по-хозяйски распорядиться дарованной народом властью. Такая каша заварилась!.. Большевики стряхнули их, временных, как ветхую рубашку с плеч.
— Я, как вы знаете, был те годы вне пределов России… Не могу судить.
— Считаете, что этим самым спасли свой мундир? — Сидорин опять потянулся к большому расписанному восточным орнаментом заварному чайнику. — Напрасно, Алексей Михайлович. И вы, как русский патриот, в ответе за судьбу Родины. Все мы, военные, в ответе.
— Не снимаю с себя ответственности, Владимир Ильич.
Сидорин отхлебнул из стакана и отставил его подальше, давая понять хозяину, что напился.
— Мы, военные, в это время умирали на полях Галиции и в горах Кавказа. Кинулись уже поздновато… Генерал Корнилов, земля ему пухом, исполнил свой долг… Крест его несет Деникин. Вы давно знаете Антона Ивановича?
— Как вам сказать… — Павлов пожал плечами. — В поры зеленого юнкерства… Хотя я постарше годами.
— Он хорошие слова говорил о вас… Деникину несладко в своем окружении. Врангели, лукомские держат его за горло. Правая оппозиция… Бессилен что-либо предпринять, сделать какой-то шаг… А шаг тот нужен. Земельная реформа! Мужику нужна земля, как красному, так и белому, одинаково. Большевики решают ту проблему тотчас. Мы мнемся, выжидаем, кормим обещаниями…