С неделю цеплялись за брянскую ветку, лелеяли надежду взять Брянск. А все свелось к упорному и безнадежному метанию в треугольнике Комаричи — Севск — Дмитриев. С бригадой генерала Оленина кидались на Севск; дважды-трижды город переходил из рук в руки. Наивысшая удача — отбили Комаричи. Ненадолго, на ночь…
В жаркие дни в Севске встал пред грозны очи Туркула поручик Трошин; Петро, друг детства, добрый малый. Вместо месяца пробыл в тылу три. Уже и не ждал. По выбритой курносой физиономии, кошачьим зеленым глазам и ухмылке, тщетно настраиваемой под виноватую, чувствовал, надеется, что посмотрит сквозь пальцы.
— В офицерскую роту… рядовым!
Наутро в первой же атаке, у овражка, поросшего облетевшей черемухой, поручик Трошин упал. Туркул подскакал. Рана в живот; без докторов видно, помощь не понадобится.
— Сильно задело, Петро?..
Поддерживая голову умирающего, клял себя за холодность.
— Бог наказал… Зачем в отпуске болтался… когда вы стояли в огне… Прости, Антон. Напиши родным… погиб честно… в бою…
Отходили к Дмитриеву.
В железнодорожной сторожке, на разъезде, старик сообщил, что утром в городе были «малиновые». Слава богу, их части, «дрозды». 2-й полк, значит. Туркул давненько не встречался с командиром, генерал-майором Хоржевским; больше месяца обретаются поврозь. Предвкушал уже разговоры…
Дважды входили в Дмитриев. Все по-темному, припадало ночью. В свете дня город выглядит красиво. Раскинут по холмам, цветные крыши, жестяные и черепичные; между холмами зияет синевой глубокий овраг. Чистый Крым…
Смущает тишина, тонкая, как коленкор. Внизу, в овраге, у блестевшей водицы, кучка всадников поит коней. Кто? В шинелях. Сквозь туманец не разглядеть в бинокль малиновые погоны. 7-я и 8-я роты поручиков Усинова и Моисеева вышли к площади. Дымятся походные кухни; хозяйничают кашевары. Коленкоровую тишину распорола пулеметная очередь…
— Вот тебе и «малиновые»… — присвистнул Фридман, помощник; из обрусевших немцев, старый, лет за сорок, полковник, седой, с сухим узким лицом. — Натуральные красные!
К вокзалу, огибая овраг, по большаку двинулся 1-й батальон. С ходу, в лоб, нарвался на батарею. Вот где, при ясном дне, на виду у всех, белых и красных, Петерс показал себя. Шагал под градом картечи, как на параде, в зубах дымящаяся длинная папироса марки «Элита». Опять же с пустыми руками. Помахивает в такт хлыстом. Взял батарею. Взял вокзал…
Красные отбивались жестоко. Палили из орудий со всех холмов. Пехота пошла в контратаку. Туркул, гарцуя на кобылице среди разрывов, согнал обозы в овраг. Костерил пушкарей, долго занимавших высотки поверх оврага; ответная пальба, к сожалению, оказалась короткой — ополовиненные зарядные ящики опустели. Цепи 1-го и 3-го батальонов, не поддержанные артогнем, залегли.
Выручил тот же Петерс, вездесущий и верный. Пригнал от вокзала верхового: на путях, в тупике, санлетучка с ранеными дроздовцами и вагон со снарядами. Рота 2-го батальона, запасного, встала живой цепью, разгружая и подавая снаряды.
Гаубицы снова заговорили. Крушили дома в щепы. Цепи пошли в штыковую.
Выбили красных.
Город занимали уже в третий раз. Роты разошлись по старым квартирам.
Нежданно-негаданно в Дмитриев нагрянул поезд командира 1-го армейского корпуса. Пробыл от силы полчаса. Паровоз не сбавлял пару. Генерал Кутепов не выходил даже на перрон.
Пригласили Туркула. В салоне и его непосредственный начальник — генерал Витковский. Сидел хмурый, светлые голубые глаза полны скорби. Было отчего Владимиру Константиновичу хмуриться и скорбеть. В ответ на приветствие только кивнул, ни слова, ни полслова. Последний раз виделись две недели назад тут же, в Дмитриеве. О рейде высылал в штаб дивизии подробный доклад; понимал и сам Туркул, что лепта его оказалась малой — добро бы взяли Брянск, — и то ладно, вернулся с отрядом и не побросал в лесах гаубицы.
От Кутепова добрых слов и не ждал. И ошибся.
— Присаживайтесь, Антон Васильевич… Долго мы вас не задержим.
Удивил голос, а еще больше — взгляд. Лицо у Кутепова широкое, квадратное — широко расставленные глаза, длинные, крупные, широкая переносица, широкие ноздри. Морда двухгодовалого бычка — так злословили его недруги. Сам Туркул этого бы не сказал, но божьей искры в самом деле в лице генерала Кутепова не наблюдается, чаще давит тяжелое, тупое выражение. Набористая темная бородка вместе с усами укрывают могучую челюсть. Сейчас в широко поставленных глазах, полуприкрытых тяжелыми верхними веками, что-то блеснуло.
— Передайте мою благодарность дроздовцам… Не посрамили имени своего шефа… светлой памяти генерала Дроздовского… А особо… белогвардейцам полковника Петерса.
Высокие такие слова не развеяли хмари над генералом Витковским; значит, что-то серьезное привело их в Дмитриев, на крайний левый фланг корпуса, и ему, Туркулу, неизвестное. Может, и поделятся. Конечно, не гибель 3-го полка, вернее, не только…
— Ваше превосходительство, можно и лично передать дроздовцам… — отозвался Туркул, желая скрыть свое растущее нетерпение. — Части вверенного мне полка все здесь… Заняли оборону города на угрожаемых участках.