Но особенно побудительной причиной, заставляющей теперь сесть за эти записки, является необходимость рассеять заблуждения политических его противников, как из среды революционеров, так и контрреволюционеров. Вчера из Казачьего отдела ВЦИКа доставили копии статьи Троцкого «Полковник Миронов» и статьи некоего белогвардейца А. Черноморцева «Красные казаки». Обе пристрастны. Раз за разом перечитывал конец статьи Троцкого: «В могилу Миронова история вобьет осиновый кол как заслуженный памятник презренному авантюристу и жалкому изменнику».
Слабость человеческая, хотя ему всего двенадцать дней, уже успела овладеть им. Льстит самолюбию, что осиновый кол будет вбиваться не руками человека, всегда пристрастного, а руками истории. А для старушки отказать в искренности и чистоте исповеди — преступно.
Да, к статьям этим придется не раз возвратиться. Ведь это взгляд двух борющихся сторон на один и тот же предмет. Это два слагаемых, сумма которых, кажется, и должна быть истиною для истории, коей поручается вбить в его могилу осиновый кол. Насколько эта истина верна, покажет будущее, а пока намерен последовательно к ней подходить…
Отвлекало зеркало у двери, возле вешалки. Огромное, в резной черной раме, стекло потрескавшееся, в желто-зеленых пятнах, мелких и крупных, с ладонь. Сто лет небось ему, от прабабок. Когда поворачивался, непременно встречался взглядами с человеком в расстегнутом френче, с всклокоченной головой и длинными, в четверть, тонкими усами. Человек совершенно незнаком; пугали в нем горячечно блестевшие глаза в глубоких провалах…
На ослепительно белом листе уже появились первые карандашные строки.
Немного отступя — цитата:
Еще отступил.
А память воскрешает картины совсем свежие, обжигающие холодом сердце. Страшно пережить заново. И человек этот в зеркале, мечущийся, отрешенный от всего земного. А т а м он был? Нет, нет, не видал его в камере смертников…
После объявления приговора им не отказали в просьбе собраться в одну камеру — провести последние часы жизни вместе. Вот здесь-то, зная, что через несколько часов тебя расстреляют, через несколько часов тебя н е б у д е т… поучительно наблюдать таких же, как ты, смертников, сравнивать их состояние со своим. Здесь человек помимо своей воли сказывается весь. Всякие попытки скрыть истинное состояние души бесполезны. Смерть, курносая старуха, смотрит тебе в глаза, леденит душу и сердце, парализует волю и ум. Она уже обняла тебя своими костлявыми руками, но не душит сразу, а медленно, медленно сжимает в своих холодных объятиях, наслаждаясь твоими душевными страданиями, высасывает остатки борющейся воли.
И все-таки, несмотря на холодное дыхание смерти, на то, что осталось жить несколько часов, некоторые из смертников гордо смотрели в ее глаза. Никто не хотел выявить в себе малодушие и впасть в беспросветное отчаяние перед неизбежным. Иным давалось трудно; они пытались это п о к а з а т ь, напрягая остаток душевных сил. И себя, и всех такой старался обмануть — вдруг срывался с места и начинал отделывать чечетку, дробно выстукивая каблуками по цементному полу. А лицо его неподвижно, глаза тусклы, и страшно заглянуть в них живому человеку…
На полу лежит смертник. Он весь во власти ужаса. Сил нет у него бороться, и сил нет без глубокой, полной отчаяния жалости смотреть на него. В его глазах — недоуменный вопрос: «За что же… за что?.. Когда товарищ мой за то же самое преступление осужден только на пять лет тюремного заключения…» И все мы, зная, что он, один из смертников, жертва капризного случая, понимаем его страдания, видим неправоту его судьбы, но бессильны помочь, отворачиваемся, усугубляя свои страдания.
Медленно, страшно медленно тянутся минуты смертников, но и они сокращают путь к неизбежному. Приближается развязка, и смертники обмениваются своими лучшими вещами с товарищами, осужденными только к тюремному заключению. Ушел и «жертва капризного случая» в соседнюю камеру — обменяться со своим станичником. Возвращается, рыдая, и слезы ручьем текут из глаз, полных животного ужаса. Тяжела эта картина безумия и бессилия… Непереносима…