— Похвально, Антон Васильевич. Нужна именно оборона. Дмитриев ни в коем случае не сдавать! Собственно, я и прибыл для того. Вернуть Севск… Комаричи. Обеими руками держать брянскую линию. А вот лично… Не могу. Думал встретиться, даже побывать на позиции… Изменились обстоятельства. Уже в пути. Отбываем с Владимиром Константиновичем срочно…
На перроне, кинув руку к серой папахе, провожая поезд с высоким начальством. Туркул все гадал, что могло там случиться? За спиной у него Льгов и Курск…
Красные давили от Севска. День за днем кидались на полк, занявший холмы вокруг города. Атаковали сумбурно, пробовали в разных местах. Туркул успевал перебрасывать резервы и батареи на угрожаемый участок. Чувствовал, поймут скоро свою ошибку…
Нынче пошли с трех сторон одновременно. Самое уязвимое место в обороне — вокзал и железнодорожный мост. Кругом голо, открыто. Петерсу и удалось его захватить так лихо. Ударная колонна красной пехоты, скрытно пройдя оврагом, отрезала вокзал и заняла мост.
Туркул сам повел офицерскую роту, свой последний резерв. Ворвались в вокзал. Видно, за мостом, в низинке, отдувается узкий серый бронепоезд; их кровный — «Дроздовец». А на мосту красные.
— Включите провода в телеграф… Поймать бронепоезд!
В трубке зашумело; в треске далекий, едва слышный голос:
— Алло, кто говорит?
— Полковник Туркул. Командира бронепоезда к телефону.
— Я… Антон Васильевич… Капитан Рипке.
— Немедленно… поезд на мост!
— Мост занят. Красные возятся у рельс. Наверно, разобран путь…
— Нет еще. Только они вошли… Полный… вперед.
— Господин…
— Полный!..
— Слушаюсь, господин полковник.
Полным ходом врезался «Дроздовец» на мост, смел серый живой ворох с рельсов. Мешками валились люди вниз. Подкатил к перрону, тяжело дыша. Низ серой брони в косых вихрях крови.
Бронепоезд, Петерс с батальоном и резервная офицерская рота бросились на подмогу отступавшей 3-й солдатской роте. Из боя на шинели несли командира, капитана Извольского. Черноволосая голова не покрыта; тонкая бледная кисть едва не касалась земли…
Атаку отбили. Ночью передохнули. А утром новое наступление…
Не удержали город. Мост взорвали.
Зима завернула круто.
Канули серые, мокрые туманы. Чуть подержались ясные дни, слабый морозец, хрусткий ледок под ногами. С морозами навалилась пурга. Английские шинелишки взялись инеем. Солдаты закутали головы фланелевыми обмотками, полотенцами, нижними рубахами.
В ночной темени натолкнулись на разъезды Барбовича. Постреляли по ошибке. Генерал посылал разыскивать их, когда получил известие, что Дмитриев оставлен. Ангел-хранитель, ей-богу. Вся его бригада мерзла живым темным каре в поле. Прикрывшись шинелью, при фонаре, он рассматривал карту.
— Восемь верст от Льгова!.. — прокричал, осиливая порывы ветра.
Знали, червонные казаки — не бригада уже, а 8-я кавдивизия — прорвали фронт 2-го и остатков 3-го Дроздовского полков и пробиваются к ним в тыл, на Льгов. Неизвестно, захватили город, нет ли? Вот ждут разведчиков.
Галька ежится, вздрагивает всем телом, просит повод — согреться. Туркул, похлопывая, счищает с ее шеи ледяной нарост. Идти некуда; негде и укрыться. Ветрище снежный задувает со всех сторон. Пожалел, — где-то в обозной бричке, кинутой в Севске, то ли в Комаричах, остался тулуп. Эх, пригодился бы! И себе, и кобылице. Сам-то терпит: под шинелью овчинная душегрейка, башлык. Гальку пронижет, схватит воспаление…
— Иван Григорьевич, может, все-таки двинемся? Загубим, боюсь, людей…
— Кони тоже не из теста. С разведчиками можем разминуться. Велел скакать к будке…
Неподалеку, не видная за пургой, путевая будка. Раненых и больных набили битком. Можно бы генералу побыть и в тепле. Принцип — возле солдата.
— Куда им деться от полотна, — настойчиво подступал Туркул, охваченный волнением. — Бессмысленно торчать в поле, передохнули полчаса… Надо двигаться. Занят Льгов, не занят… Город все одно брать.
— С богом! — Барбович поднял руку.
Червонные казаки оказались расторопнее. Захватили на рассвете Льгов. Гнал их, скорее, собачий холод. Выбили слабый заслон, сами вселились в тепло. А все доброта генерала Барбовича: не надо было ждать в поле…
К вечеру отбили Льгов.
Батальоны Туркул расположил правее вокзала. Наметил всем оборонительные участки. Конница Барбовича перешла за город, в село. Выставили круговое охранение.
С холодами повалили тифозные. Много! Собрали в одно место — у Туркула волосы зашевелились. Втрое больше, чем раненых. Возился Фридман, помощник, — устраивал тут же при вокзале, в холодном складском помещении, тифозный барак.
— Холодина, Антон Васильевич! — жаловался старый полковник, сам весь синий, как пуп. — Повелел вкатить порожние жестяные бочки да смолу зажечь… Воздух хоть прогреть.
— Формируйте санитарный поезд.
— С утра уж…
— Какой там!.. Не знаем… что будет утром.
— На Курск?..
— Харьков!
2-й и 3-й батальоны спали в теплых залах вокзала. Поздно вечером, проверяя охранение, Туркул провалился под лед; Галька вынесла. Добро, у берега. Скакал, вызванивая весь, будто в серебряных доспехах, — все обледенело, кроме воды в сапогах.