Тяжело поднялся на верхний этаж. Штаб разместился в железнодорожной канцелярии. Натоплено на совесть. Жарища. Данило, вестовой, стащил все, унес вниз на кухню. Пил Туркул чай, завернувшись в летнюю офицерскую шинель. Петерс подсунул кожаный портсигар и заветную фляжку…
Среди ночи вбежал оперативный адъютант — подполковник Елецкий, маленький, полный. Вскинул в дверях короткие руки:
— Красные в городе! Больницу с ранеными захватили.
— Не паникуйте!
Одежды нет. Натянул Туркул на ночную рубашку летнюю шинель, сунул ноги в стоптанные кавказские чувяки, с гвоздя сорвал фуражку и револьвер.
Выстрелы и крики «Ура» приближались. Телефонная связь оборвана. По лестницам, громыхая сапогами, сбегали офицеры строиться.
— Сволочи, кто спер мой бинокль?! — взревел Петерс, засовывая в карман портсигар.
— На кой черт… бинокль! Где батальон?!
1-й батальон выставлен к Сейму. Нес боевое охранение. Петерс приплелся на вокзал, в штаб. Особняка себе, наверно, подходящего не нашел. Глубокой ночью красные незаметно перешли реку и накинулись на мирно спавших по обывательским домам охранников…
Пока выручали гвардейцев Петерса, отстреливающихся с чердаков и окон, красные захватили вокзал. Повернули штыки…
Снегопад прекратился где-то днем. Небо успело очиститься, вызвездило. Ярко светила луна. Туркул шел, сжимая винтовку. Шинель поверх ночной рубахи давно обледенела; сапоги, снятые с убитого, хлюпали, обжигали голые пятки. Что там с ними, боялся подумать. Далеко просматривались перебегающие на привокзальной площади фигурки…
Выбили красных из вокзала. К рассвету очистили и город. В штаб, железнодорожную канцелярию, ввалился запыхавшийся Данило с ворохом одежды.
— Ваше благородие, по всем улицам таскаюсь!..
На месте висел и бинокль Петерса.
— А батальон ваш где… тоже теперь знаете?
Что больше ему доставляет полковник Петерс, радости или горя?
Утром аппарат «Морзе» отстукал приказ. Оставить Льгов. Взорвать все виадуки.
Дроздовцы понуро уходили из города. Штаб покидал вокзал последним. Вдогонку — мальчишеский голос:
— Капитан Рипке спрашивает… что делать с бронепоездом?
Туркул застыл на путях. Свело поднятые плечи. Не поймет, как могло такое произойти! От Льгова ветки ведут на Брянск и Курск; на курской сбились четыре бронепоезда. «Генерал Дроздов» и их «Дроздовец» под парами. Стоят, выжидаючи, на главных линиях. Выйти некуда — виадуки взорваны, превращены в груды камня и щебня.
Приказал снять и грузить на подводы снаряды, патроны, замки и пулеметы. Бронепоезда взорвать.
Рипке дрожал. В английской шинели распояской, без шапки; неслышный, невысокий, маленькие руки, как у подростка, светлые волосы бобриком, золотое пенсне. Под грохот взрывов застрелился. Желтая кисть свешивалась с подводы. Над ним плакал юнкер-наводчик…
Итак, двенадцать дней жизни… Двенадцать дней, как позади осталась уже приготовленная для него яма, засыпанная потом пустою… Эта яма — символ смерти, перед лицом которой не лгут. Постоянно оглядываясь на нее, хотелось быть искренним в этих записках, в этих воспоминаниях о сорокасемилетней жизни, оставшейся по ту сторону засыпанной ямы.
Чистый лист слепил, отпугивая своей белизной и малым размером. Разве вместишь в нем все, что клокочет в груди, что ищет выхода, просится наружу! Это исповедь… Исповедь многострадальной жизни, не понятой современниками, но жизни поучительной, а если и нет… то интересной просто как жизни отдельного мира.
И опять шаги… Как в камере. Нет, это не камера, а гостиничный номер. Не Балашов, а Москва. Просторный, побольше одиночки балашовской тюрьмы, и обставлен мягкой мебелью; старенькой, правда, обшарпанной. Бывшие меблированные комнаты «Альгамбра» в Гнездниковском переулке. Какая разница! За дверью, где-то в полутемном коридоре, — негласная стража. Для посторонних, конечно, негласная, а сам-то он чувствует, что его охраняют. И именно в эти минуты решается его судьба, судьба опального военачальника, позавчерашнего народного героя, вчерашнего смертника… А чем станет завтра… решают в Кремле.
Воспоминаниям этим не должно бы сбыться — чуть не помешала насильственная смерть. Если же теперь и приступает к ним, то и самому даже интересно оглянуться назад, на его сорок семь, оставшиеся за ямой. А с другой стороны — с трех часов 7 октября начинается новая жизнь, новый ее период… и с общественной точки зрения, и с семейной.
Личная жизнь принадлежит не ему. Через несколько дней на свет появится новая жизнь. Забота о ней ляжет на них обоих, как лежит и забота о его старой семье. В этом сила их союза с Надей.