Пытались найти забвение в революционных и казачьих песнях. Словами «Ах ты, батюшка — славный тихий Дон…» прощались с теми, кого больше жизни любили, из-за кого гибли… Но слышал ли родной Дон? Понял ли он их любовь, их страдания за него?..
Песий сменялись упадком сил. В камере смертников затихал шум, и в наступившей тишине, казалось, слышишь постукивание костей курносой старухи. Откуда-то вновь она выползала и сразу исчезала, лишь кто-либо проявлял признаки жизни и усилием воли собирался плюнуть в ее глазные впадины. А она зло и беззвучно смеялась над этими усилиями. Возвращаясь, шептала каждому: «Жить тебе осталось восемь часов…»
Дух неимоверным усилием воли, хотя и медленно, поднимается. И опять оживает камера смертников. То у одной стены, то у другой стоит смертник и что-то пишет… Это желание готовящегося к смерти оставить свои последние мысли в назидание живым, последний голос отходящего в юдоль, «где нет ни печали, ни болезни, ни воздыхания, но жизнь бесконечная…».
В камере смертников страх смерти совсем иной, нежели в пылу сражения, среди треска пулеметов, свиста пуль и скрежета сабельной стали. Там человек играет опасностью, ибо знает, что смерть его — дело случая. Он п р е д п о л а г а е т свою смерть. И поэтому в бою она не страшна: один миг — и… Но ужасно для человеческой души сознание близкой неотвратимой смерти, когда нет надежды на случай, когда знаешь, что никто в мире не может остановить приближающейся могилы, когда до страшного момента остается времени все меньше и меньше, и, наконец, когда говорят: «Яма для тебя готова…»
За дверью шаги… Человек в зеркале насторожился, прислушиваясь. Тяжкое, унизительное было в его позе… Едва удержался стукнуть кулаком по старому стеклу. Вернулся к столу. Листы уже не пугали — напротив, властно звали; нарушена их чистая белизна — строчки теснились, выпирали неровно…
И опять долгое вышагивание между столом, у окна, и дверью. Человек в зеркале уже не отвлекал, привык к нему, присмотрелся; стало казаться, что он вовсе не такой и испуганный, просто занятый своими мучительными думами…
Как он понимал свое назначение среди человечества, скажут эти записки. Статьи Троцкого и Черноморцева приписывают ему карьеризм, авантюризм… Качеств этих, как сам считает, он чужд; девиз его жизни — правда. Расписанное Черноморцевым — у Миронова-де нельзя отнять некоторых незаурядных качеств, как-то: организаторских, общественного влияния в своем округе, большой силы воли, характера и казачьей военной сметки — у него есть. Но какой ценой все это куплено!
И снова — цитата: