— В день взятия нами Орла началось наступление западной ударной группы красных. От Бахмача до Задонска, на пятьсот верст фронта, вела тяжелые бои Добровольческая армия против почти вдвое превосходящего ее противника. Здесь Владимир Зенонович отчасти прав. Что ему оставалось делать? Перегруппировывать войска. Ослабив — с нашего согласия, разумеется, — правое крыло и сосредоточив главные силы на брянском направлении, он нанес ударной группе противника ряд поражений под Севском и Дмитровском. Мужественно проявили себя дроздовцы, самурцы и конница Пятого корпуса. На орловском и тульском направлениях корниловцы и марковцы с трудом отбивали наступление Тринадцатой армии. Не секрет, неблагополучная обстановка на участке Донской армии заставила оставить Орел и Ливны. Марковская дивизия, почему-то растянутая Кутеповым в тонкую полоску, не удержала. Таким образом, движением конкорпуса Буденного от Воронежа и частей Четырнадцатой армии в тыл дроздовцам от Севска на Дмитриев противник создал угрозу основанию нашего клина вторжения с двух противоположных сторон. В то время как вершина клина — корпус Кутепова — была связана упорными фронтальными боями на направлениях: шоссе Кромы — Фатеж с ударной группой и железная дорога Орел — Курск с Эстонской дивизией. В такой ситуации генерал Май-Маевский вынужден был отказаться от инициативы на орловском направлении и начать отход. Оставив в третий раз Кромы, Кутепов организовал сопротивление на фронте Дмитровск — Дьячья — Еропкино. Но ударная группа красных прорвала его силой двух бригад. В прорыв в направлении на Фатеж устремилась Червонная казачья дивизия. В течение прошлой недели нам пришлось оставить Фатеж, Фастов, Нижнедевицк. За месяц боев добровольцы отошли на линию… которую сейчас даже трудно назвать точно…
Май-Маевский тяжело отдувался, промокая вспаренную, в кирпичных плитах шею; держал себя в руках — не подать бы голос. Лучше бы начальник штаба ругал открыто, чего елозит по болячкам? Не за тем прикатили без малого за тыщу верст. Донцов прихватили. Позорить на людях. Догадались бы и Врангеля из Царицына приволочь…
— Фронт наш ощутимо подрывался восстаниями в тылу. — Романовский обвел взглядом сидевших с кислыми минами офицеров; чуткий взгляд его быстро пробежал по рукам — именно они выдавали внутреннее состояние. Одни вцепились в подлокотники кресел, другие в полы мундиров, третьи стиснуты в кулаки. — Два месяца бушует Махно. В начале сентября он ушел от нас к Умани. Попал там в окружение. Петлюровцам и генералу Слащову оставалось только затянуть петлю. Нашел «батька» выход — сговорился с Симоном Петлюрой. Чем-то ублажил украинского самостийника. Заключили договор. Махно оставил Петлюре раненых на попечение, снабдился боеприпасами. Отбросив Слащова, кинулся опять к Днепру. Неслыханно, за одиннадцать дней… шестьсот верст! Явился в Гуляй-Поле. В две недели сгорела вся Северная Таврия, от Днепра до Азовского моря. Взял Екатеринослав, Мелитополь, Бердянск, Мариуполь. Его брички были замечены в ста верстах от Таганрога! Ставка сочла необходимым снять с фронта Чеченскую и Терскую конные дивизии, Донскую кавбригаду Морозова и несколько частей помельче. Под общим командованием генерала Ревишина они очищают сейчас левобережье Нижнего Днепра. Слащов своим корпусом ведет наступление на Екатеринослав. Последние сводки дают основания для оптимизма… Главная же наша беда, господа, вот здесь… Под угрозой Курск!
— Курск сдан…
У Деникина сорвалось пенсне. Потемневший от давности шелковый шнурок, зацепленный за левое ухо, удержал стеклышки на груди. Нащупывая его, он силился безоружными бесцветными глазами разглядеть лицо Май-Маевского.
— Голубчик, Владимир Зенонович… потрудитесь, потрудитесь… Когда же произошло?
— Два часа назад, ваше высокопревосходительство.
— Мы были еще на вокзале!.. — Деникин скривился, как от зубной боли; возможно, это относилось к «высоко». Водрузил на сморщенную переносицу пенсне — тотчас изменился голос: — И вы молчали!.. Да как смели!..
— Духу не хватило, Антон Иванович… — сник командующий Добровольческой армией. — Когда уже отъезжали с вокзала… донесли мне. Кутепов не попался на проводе… В частях.
— Может… все-таки слухи?
— Не гневите бога, Иван Павлович. Добейтесь-ка генерала Кутепова… Вызнайте обстановку.
Романовский, согласно склонив голову с аккуратным пробором, переживал за растерявшегося Деникина; весть о сдаче Курска самого не задела — знал, такое могло статься и сутки назад…
Известие о сдаче Курска оказалось ложным. Штабисты напали на поезд Кутепова, вернувшийся на курский вокзал. Правда, генерал не соизволил объяснить младшим чинам обстановку, крепко отматерил дознавателей. В обычной своей солдафонской манере. Но и на том ему, голубчику, спасибо…
Отвалился камень с души Деникина. Глубоко, на самом донышке, затеплилась надежда: все обойдется, всевышний не посмеет отворотить свой светлый лик от страждущих, гибнущих на полях сражений за белое дело, дело правое, божье. Александр Павлович, даст бог, остановит со своими молодцами-добровольцами красных…