Усаживаясь в автомобиль, Деникин заметил, как к Май-Маевскому подскочил офицер в венгерке и фуражке, что-то шепнул на ухо. Тот помрачнел. Догадался, вести от Кутепова; в эти часы, знал, добровольцы оставляют Курск…
Чувство, схожее с угрызением совести, как рукой сняло. Вновь вскипела обида на Май-Маевского; с обидой выезжал из Таганрога, вынашивал ее в пути. Готов уже высказать в автомобиле — отвлекло зрелище, заставившее сняться сердце. Прилип к стеклу. На Екатеринославской обгоняли обоз с ранеными. Видать, крестьянские телеги и ломовые извозчики тащатся от вокзала.
— Что… из Курска?
— Успели разгрузить эшелон перед вами…
— И часто?..
— Один-два в сутки…
Устало отвалился Деникин на мягкую кожаную спинку. Вид раненых всегда угнетал его; знал за собой слабость — не может глядеть в глаза безногим, безруким. Трупы вообще не выносит. За увечье непременно отличает крестом; ездит по лазаретам и самолично цепляет на бязевые исподние рубахи, а случается, и на окровавленные бинты. Испытывает состояние, будто откупается. А так и на самом деле. Вину перед всевышним берет на себя; страстно молится каждую ночь перед сном, в храме ли, дома ли, в салоне поезда.
Хотелось вызнать, остались ли наградные знаки в армейском казначействе. Раздумал — все харьковские лазареты за неделю не обойдешь, раненых великое множество. А пробудет тут от силы до вечера, задерживаться нет смысла; проведет совещание, разберется в оперативной обстановке.
Смутно представляет, что происходит под Курском. Не знает и другого, не менее важного… Что делать с самим командующим Добровольческой армией? Упустил инициативу, явно пал духом; по докладам, тайным и открытым, пьет смертным запоем. Выходит, бывают просветы, вроде теперешнего. Небось воздержался по случаю его приезда.
Едва различает суровый профиль Май-Маевского. Сейчас, бок о бок, понимает, близок ему этот человек, обожает всей душой. Может и сказать, за что. Бескорыстие, доброта, преданность и дар полководца поднимают его над иными из высших чинов Доброволии. Трогает в нем какая-то детская незащищенность, неумение изворачиваться, сваливать вину на других. При желании всегда можно найти виноватых. Нет, все возьмет на себя. Вот пожалуйста, надулся, как индюк: чует, добром не обойдется ему. Вся его самозащита…
Почувствовал Деникин, что-то перекипело в нем, помягчело. Нет, не станет рубить сгоряча — вникнет, посоветует, поддержит; жалко и штабистов: искренне переживают неудачи на фронте. Шевельнулся на сиденье — ощутить массивное плечо Май-Маевского…
Совещание началось с инцидента. В штабе не оказалось оперативной карты — забыли на вокзале.
— Антон Иванович, думали… совещание проведете в своем вагоне, — потерянно развел руками Май-Маевский.
— Она что… карта… единственная на весь штаб?
Деникин, обескураженный больше хозяев, неловко топтался у кресла. Ловил на себе насмешливые взгляды донцов, прибывших с ним: командующего Донской армией Сидорина и генерал-квартирмейстера Кислова.
— Неслыханно, господа!.. Докатиться до чего… Карта одна… на весь штаб армии! Да и та… неизвестно где. Вы что… генерал Ефимов? Под военно-полевой суд мало… Ей-богу! Начальник штаба вы или… кто?!
Мелкорослый, щуплый Ефимов стоял навытяжку; на белом, как стена, лице совсем потерялись губы, темнели лишь колечки усиков. Нет, еще глаза, умные, чуткие, оставались на месте. Он даже не оправдывался.
— Ваше высокопревосходительство… Николай Павлович после простуды… только встал с постели… встретить вас, — заступился Май-Маевский за своего начальника штаба. — Карта у оперативников. Вот-вот прибудут.
Деникин распушивал отросший светло-русый ус.
— Владимир Зенонович… я, помнится, уже делал внушение… Я с вами в одном чине… генерал-лейтенант-с. Прошу без «высокого». Не положено, не положено.
Карту ждали больше часа. Деникин, накаляясь гневом, прошелся по отделам и службам.
— Забыли, господа, забыли, как надо работать…
Беспомощность, нераспорядительность командования Добровольческой армии повергли в уныние; не ускользнуло от него и то, что на прибывших такой бедлам у добровольцев произвел тяжелое впечатление.
Наконец появилась карта.
— Осветите обстановку, Иван Павлович…
Удар нанес в солнечное сплетение. Боялся посмотреть в сторону Май-Маевского — не дай бог, расчувствуется, отпустит повода. Оскорбление неслыханное! Не доверить командующему доложить положение на участке фронта собственной армии! Сидел сычом, оттягивая по привычке ус. Слушая Романовского, начальника главного штаба, с удовлетворением отмечал, что тот, как всегда, по-умному, деликатно выправляет его распоряжение; начал издалека, не с добровольцев, как было подсказано исподволь, потом перешел на участок фронта, занимаемый Донской армией. Деликатным было уже потому, что сами донцы присутствовали здесь.