— Господа, контрнаступление противника для нас не было неожиданностью. Заметьте, и эту причину я снимаю. Не хватайтесь… за соломинку. Голоса уже раздаются. Новый план советского командования нам стал известен еще в середине октября. Красные сосредоточивали две группировки. Одну в районе западнее Орла, Хотынец — Карачев. Резерв главкома Каменева. И части Четырнадцатой армии. Намечали удар с северо-запада от Орла по курско-орловской ветке. Вторую — к востоку от Воронежа. Здесь сосредоточивался конкорпус Буденного. С задачей разбить наши части под Воронежем и выйти в тыл орловской группе в направлении на Касторную. Что получается? Удар по Добровольческой армии с двух сторон. Явная цель — стратегически отделить донцов от добровольцев и разбить последних. Политически… отделить казачество от Добрармии.
Еще пригубил Романовский из стакана. Ни одной реплики.
— Итак, господа. План красных не был для нас тайной. Но! Здесь я позволю согласиться с Владимиром Зеноновичем… отчасти. Да, резервы. Из-за отсутствия свободных резервов парировать удары приходилось лишь перегруппировкой войск. И как выяснилось… — начальник главного штаба выразительно помолчал, стегая указкой белую узкую ладонь. — Удар с линии Орел — Севск выводил западную группировку красных на фронт Дроздовской и Корниловской дивизий. Опасений это не внушало. А вот со стороны Воронежа угроза над левым флангом Донской армии нависла серьезная. Поэтому Ставка, не приостанавливая наступления Добрармии на линию Брянск — Орел — Елец, в середине октября вновь предписала генералу Сидорину ограничиться в центре и на правом фланге обороной, дабы сосредоточить надлежащие силы против Воронежа и Лисок. Донскую армию усилили конницей Шкуро…
Скрип заставил Романовского скосить глаза. Главком, как всегда, слушает с обожанием; пристрастие такое приятно щекочет самолюбие, вызывает ответное теплое чувство. Шевельнулся не Деникин — Сидорин; успел уловить недовольную гримасу на ухоженном лице донского казака. Ранняя лысина, удивительно, не портила его облика, напротив, придавала интеллигентности, благообразности. Воспитанность, добродушие и особенно свободомыслие командующего Донской армией были известны всему офицерству белого движения; догадывались об истоках — влияние генерала Кельчевского, начальника штаба, не казака, петербуржца, профессора Академии Генерального штаба.
Знает Романовский, чем недоволен Сидорин. Скривился при упоминании Шкуро. Конечно, он не против оперативного подчинения Кубанского корпуса ему, командарму Донской; не по нутру, что Шкуро поставили и во главе конницы Мамантова, как назло, сломавшего во время рейда ногу. А бесшабашный кубанец, мало того, что не удержал Воронеж, развалил объединенную конницу. Понятное дело, Сидорин и кривится; об этом он еще скажет…
— Оперативные планы сторон вели к встречным боям. Генеральное сражение развернулось на огромном пространстве между Десной, Доном и Азовским морем. Вот здесь решается сейчас участь осенней кампании, — Романовский очертил указкой на карте. — К сегодняшнему дню четче определились наши неудачи. Донцы под натиском Буденного, даже те, которым нажим непосредственно не угрожал, отходили без боев, опасаясь возможного поворота красной конницы на юго-восток, к себе в тыл. Одновременно прогибался фронт Донской армии на другом фланге, правом — со стороны Богучара появился конкорпус Думенко. С целью отрезать Третий Донкорпус Гусельщикова от Второго Донкорпуса Коновалова. Под нажимом Думенко Коновалов откатывался к югу. Угроза нависла над Воронежем…
— В неудачах под Воронежем надо еще разбираться… — уронил хмуро Сидорин.
— Надо ли, Владимир Ильич? — Романовский пустил в ход свою обворожительную улыбку. — Конкорпус Буденного и пехотные дивизии Восьмой армии виной тому… После девятидневных боев Шкуро оставил Воронеж и отошел на правый берег Дона. Состояние частей его нам известно… Третий Кубанский корпус был ослаблен выделением Терской дивизии против Махно. Четвертый Донской корпус, сами знаете, после знаменитого рейда убавился в половицу… А тут незадача с самим Мамантовым… сломал ногу…
Умеет генерал Романовский обходить острые углы. Сейчас, глядя на него, у карты, ладного, полнеющего, с приятным моложавым лицом, мягким выражением глаз, Деникин тихо негодовал, зачем так откровенно ненавидят этого человека в среде высших офицеров, приспешников барона Врангеля. Причину, в общем-то, знал; в толк не возьмет, что худого в том, ежели начальник штаба Ставки так близок к нему, главнокомандующему вооруженными силами на Юге России? И слава богу! Радоваться бы, хоть в главном штабе взаимопонимание, нет склок. Романовский всей душой предан белому делу, на зависть одаренный штабист, с оперативно-стратегическим складом ума. Искренне предан и ему, Деникину…
В том, видно, и кроется причина… Да, да. Врангелю поперек горла преданность Романовского; люто ненавидит он и Май-Маевского, не менее преданного. Оттого и лезет из кожи барон: боится сильного окружения… его, главнокомандующего…