— На практике, Владимир Ильич, договор означает… Наша Каспийская флотилия отрезается от Добровольческой армии. Кубанские части на Северном Кавказе передаются в распоряжение меджлиса… Каково?
— Понимаю…
— Парижский договор принес вред русскому делу и смуту в ряды кубанцев. Вот почему его авторы… В общем, Врангель с Покровским разберутся… Я приказал предать парижскую делегацию военно-полевому суду. Там их несколько… Калабухов заправила… Быч, Савицкий, еще кто-то…
— Этого я и боюсь, Антон Иванович. Неосторожный шаг послужит к развалу кубанских частей… Здесь, на фронте. А нам еще вместе воевать…
— Вот-вот… воевать, — разгладившийся лоб Деникина опять взялся мучительными складками. — Но окончательное решение этого вопроса необходимо. То или другое… Атмосфера на Кубани сгустилась невыносимая. Жить вместе так, как мы жили… дальше невозможно. Да, да, невозможно. Генерал Покровский завтра-послезавтра предъявит Раде ультиматум… Прекратить травлю Добровольческой армии и выдать самостийников… Их, кажется, двенадцать… Или же… силой будет наведен порядок… в тыловом районе армии… Удар по демагогам, возможно, как-то и отзовется на настроении кубанских войск…
Прикрыв глаза, Деникин затих; ощущал, как натянутые до боли мышцы рук и ног теряют напряжение. В душу вливается покой. Доволен разговором; откровенно — побаивался. Донскую армию считает своей правой рукой, Кавказскую, из кубанцев, — левой; левая затронута гангреной, хотя плетью не висит. Не дай бог, что-либо стрясется и с правой. От этого человека, что сидит напротив, до сих пор верного, преданного, зависит немало; войдет смятение в сердце, отпустит повод — закусят и донцы удила. Покуда господь милует. Донцы надежнее, прочнее…
— Владимир Ильич, распорядитесь к отъезду.
— Не советуют отправляться в ночь… У Харькова бродят махновцы. Май-Маевский опасается нападения на поезд.
— Ладно, остаемся до завтра…
Проследив ухом за удаляющимся звоном шпор, заглушаемым персидским цветным ковром, Деникин отметил деликатность донского казака. Понял, что ему, главнокомандующему, захотелось побыть одному…
«Гранд-отель» Деникин покидал утром.
Ежась под шинелью, подбитой хорьковым мехом, генерал задержался на каменных плитах подъезда. Позавчера еще тут лютовали морозы. Ночной ветер нагнал с моря влажных туч. Некстати оттепель… Сырой едучий туман висит клочьями. Оттого и промозгло. Липкая сырость пробирается в рукава, под полы.
Павловская площадь уже ожила. Возле трамвайной остановки, в витрине, красуется огромная карта Освага; два параллельных шнура, синий и красный, связывают Волгу с Черным морем. Месячной давности фронтовая сводка — у Тулы еще. Санки, экипажи, пешеходы тонут в месиве из снега и грязи; вдали все плывет в серой слякоти. Похоже как в Таганроге; там еще не установилась зима…
Покидает Деникин штаб Добровольческой армии с тяжелым сердцем. Не решил для себя, что делать с командующим. Закрадывалась мысль — снять. Отгонял с суеверным страхом. Ставить кого? Врангеля? Избави бог… Нет, достойного заместителя не видно; нет их равных генералу Май-Маевскому ни по прежним боевым заслугам, при монархе, ни по нынешним; по личным качествам мало кого поставишь рядом — душа человек, бескорыстный, бессребреник. Одна беда — водка…
На повороте с Павловской на Сергеевскую площадь «паккард» врезался в толпу. Загородила путь длинная вереница трамваев. Люди вываливались из вагонов; немо пялились в сторону Екатеринославской улицы. По грязной, разбитой дороге тащится санный обоз; голова сворачивает на Павловскую, а хвост еще внизу, на мосту через Лопань. За полсотню ломовых…
Поначалу Деникин не разглядел поклажу, подумал — дрова. Сани доверху набиты… телами! Иссиня-желтые, окоченевшие, навалены в беспорядке, как поленья, едва прикрыты рогожами. За иными у полозьев понуро бредут крестьяне, больше пожилые.
Деникину сделалось плохо. Откинулся на сиденье, прижав надушенный носовой платок ко рту. Краем глаза сквозь стекло видел, как обыватели сымали шапки, осенялись перстами. Любопытных нет, никто ничего не спрашивает. Всем понятно: солдаты Добровольческой армии… Бывшие солдаты.
Конвой живо расчистил путь и «паккард» тронулся. Деникин облегченно вздохнул. Покачиваясь на мягких подушках, вяло подумал о Май-Маевском: «Бог ему судья…»
…Страшный обоз втянулся на Московскую улицу. Толпа, выдавленная ужасом на тротуары, крестилась безмолвно — каждый боялся агентов контрразведки. Только рабочий в промасленном ватнике, возвращавшийся с ночной смены, гася окурок о мозолистую ладонь, процедил мрачно, со злобой:
— В последний бой… на Кирилло-Мефодьевское везут. Жаль, без генералов…
Мятый клочок бумаги обжигает пальцы. Нет силы швырнуть под стол. Телеграфных слов мало; прошивают короткой очередью…