В манере грузина — недоговаривать. Потаенный прищур; усмешка скрыта густющими вислыми усами. И только голос выдает; слышит его отчетливо, будто сидит где-то за стенкой:
Почему расформировать дивизию? Что за н о в о е назначение? Помнит по царицынским временам, всегда Сталин коробил его вот таким обращением. Расформировать… что за чушь! Еще и не сформировал. Отцвела дивизия, не успев расцвести. Это сказал адъютант, вручая телеграмму…
Глубокие затяжки не успокаивали начдива. Разминал в сердцах окурок о донце консервной банки, приспособленной под пепельницу, нетерпеливо поглядывал на дверь. Слыхать треск аппарата в дальней комнате; вот-вот раздадутся и шаги по коридору. Добиваются штаба фронта. Чертовски трудное дело — из Липецка связаться с Серпуховом. Это — через Козлов; недавний разбойный набег генерала Мамантова сровнял все с землей. Установили столбы-времянки…
Час неудобный, полуденный, Сталина может и не быть в штабе. С Егоровым, откровенно, не хотелось бы говорить; дважды перешел дорогу: сдал ему прошлой зимой 10-ю армию в Царицыне, а этим летом и 14-ю. Понимает, не по своей тот воле; все одно саднит. На все воля чья-то…
Горькая усмешка покривила свежие припухлые губы. Почувствовал, горячка пошла на убыль; добрый знак — аппаратчики не добьются Серпухова среди бела дня. Что ему скажет Егоров? В телеграмме безжалостно ясно. А Сталина поймает после полуночи. Хотел крикнуть адъютанта — Орловский сам просунул в дверь худое, остроносое лицо в круглых очках.
— Климент Ефремович… боюсь, не скоро дождемся Серпухова.
— Кончайте.
Вышагивал Ворошилов бодрящей походкой по просторной комнате, а у самого на душе скребли кошки. Хоть как-то стороной, отдаленно пытался прикинуть, что там еще ему уготовил Реввоенсовет фронта? Дня три-четыре назад Сталин был на проводе… Кстати, ночью! Вроде бы ни о чем… так, как настроение, какие успехи в формировании дивизии… Между прочим, ни звука о новом назначении. А нынче — бах! — телеграмма.
Ладно, армия не по зубам. Не спец. Военспецы в моде. Умеют формировать, умеют командовать. А воевать?! Надо же и воевать. Он, невоенспец, не прятался за чужие спины, ни в Царицыне, ни на Украине; не торчал по штабам, не протирал штаны в креслах. На позициях пропадал, в окопах, среди красноармейцев…
Прикидывал, создаст дивизию, настоящую, крепкую. Жилистый кулак. И двинет тем кулаком. Лучше, что не армия. С армией не шибко разгонишься, не ударишь, как хотелось бы. Рвался успеть в драку под Орлом, в самое пекло… А теперь уж и не знает…
— Серпухов! На проводе Серпухов, Климент Ефремович!..
Ворошилов отнял пылающий лоб от оконного прохладного стекла; растирал пальцем жирный дымчатый след.
— Кто?
Не понравился вид адъютанта. Как мальчишка. Куда девалась его обычная ирония…
— Петин… новый начальник штаба фронта.
— Сталин в штабе?
— Иосиф Виссарионович отбыл в Тулу.
— А Егоров?
— Командующий в войсках.
Все складывается как лучше. Ночью отыщет Сталина в Туле; вне стен штаба грузин поделится щедрее.
— Кликни Мацилецкого.
На остром лице Орловского — недоумение.
— Тебе что… Не ясно? Пускай Мацилецкий с Петиным… Я тоже в в о й с к а х.
Погодя пожалел, что не пошел в аппаратную. Подумать Петин может всякое. В глаза не видал человека. Ворошил бездумно бумажки на столе, именные списки, всякие требования в тылы фронта, теперь уже и не нужные. Заслышав по коридору шаги, принял озабоченный вид — боялся выдать свою растерянность и обиду. Успел подумать, что люди окружают его преданные, верные, безропотно разделяют с ним все мытарства. Тот же Мацилецкий… С командующего армией! Начинали еще в Царицыне, в 10-й…
Да, поступь Мацилецкого, легкая, ровная. И звон шпор его… После мягкого стука открылась дверь; и это отличает штабиста — никто к нему так деликатно не входит.
— Ну и ну!.. Новость, скажу тебе, Клим… Зря не пришел в аппаратную.
Знает и сам, что зря, уже пожалел. По блеску продолговатых глаз, необычной бледности в тонком лице Мацилецкого понял, что новость серпуховская из ряда вон. По голосу и не возьмет в толк, приятна ли самому начальнику штаба дивизии. Скорее… ошеломлен.
— Не тяни! — пристукнул о стол спичечным коробком.
Как и всегда, Мацилецкий сел к приставному столу, слева на закрепленное негласно за ним место; суровая складка рта под рыжей стежкой усиков насторожила начдива, в то же время распалила нетерпение до крайнего предела. Готов грохнуть об стол.
— Реввоенсовет Южфронта вынашивает идею… создать армию… Конную! — голос Мацилецкого прерывался; облизывал пересохшие губы. — Главное командование ответило согласием…
— Ко-онну-ую?
Колючий ком подкатил к самому горлу; еще не знал, куда клонит штабист, но всем нутром чуял, что новость эта, хоть краем, коснется его.
— Говоришь, Конную… армию? — переспросил, отсовывая банку-пепельницу.
— Намечают переформировать Конкорпус в армию.
— Какой… Конкорпус?
— Наш, царицынский. Из Десятой…
— Четвертую и Шестую дивизии?
— Да.
— И как это… замышляется?.. Петин делился?