— Кажется... Извините, дядя Паршивцев... Если вам не хочется отвечать — не отвечайте... У вас нет своих детей? У вас не было семьи, когда вы уходили к нам?
— Трудные вопросы. Но я отвечу. У меня была семья. У меня есть маленькая дочь. Ее мать полюбила другого и ушла к нему. И девочку забрала...
— Но вы могли...
— Разоблачить? — Паршивцев невесело усмехнулся. — Эх, парень, я же ее любил... И потом — я еще восемь лет назад дал себе зарок: никого не разоблачать.. После одного дела... Ведь такого насмотрелся уже... И так руки по локоть... Пусть и по чужим доказательствам...
А кроме того, моя прежняя жена тоже могла сперва от меня избавиться, а потом, ничем не рискуя, сойтись с тем. Тут ведь кто вперед. Но она этого не сделала. Наверное, полагалась на мою порядочность.
Ираклий впервые в жизни услышал слово «порядочность». Но как-то сразу понял, что оно означает.
— Стойте, стойте! — его вдруг пронзила страшная догадка. — А моя мать разоблачила отца, чтобы сойтись с вами? Вы были знакомы раньше? Она поступила непорядочно?!
— Нет-нет, что ты! Мы не были знакомы раньше! Никогда не думай так про свою маму! Она поступила... м-м-м... немудро. Она верит в Целесообразность больше, чем нужно, понимаешь? В этом ее трагедия, понимаешь?
— Так нужно взять и объяснить ей!
— Ни в коем случае не пытайся этого делать, Ираклий! Мама не поймет! Уже не поймет... Пока не поймет... Поверь мне, положись на мой жизненный опыт, на интуицию...
— Хорошо, я не буду пытаться. — В голове Ираклия была такая каша, которую не расхлебаешь и за несколько дней. — Я пойду, что ли, дядя Паршивцев?
— Иди, конечно, тебе надо разобраться в себе. Но с Ювеналием поговори сегодня же, слышишь?
Ираклий отправился прямиком к приятелю.
— Так ты и на меня начал составлять досье? — сразу всполошился Ювеналий.
— Ага! — ответил друг, беззаботно, как ни в чем не бывало улыбаясь.
— Да как.. Да ты...
— Тьфу! Совсем, что ли, от страха крыша съехала? Пошевели мозгами-то, кретин!
— Чего тут шеве... — И Ювеналий осекся на полуслове, и губы его начали растягиваться в широкой счастливой улыбке. — Ух, он у тебя гроссмейстер! Майор, а ума, как у маршала! Гениально, Ираклий!
— А ты думал!
— А кто тебе посоветовал с ним посоветоваться?
— Помню, как же, ты посоветовал. Ты тоже, стало быть, гроссмейстер!
— И ты!
— Ага, все мы гроссмейстеры? Ура!
— Ур-р-ра!
Ювеналий постарался рассказать о том, как оригинально развивает Ираклий чувство целесообразности, максимальному количеству людей. И конечно, об этом мгновенно узнала вся школа. И был, конечно, очередной шок, тщательно, однако не очень успешно скрываемый. Теперь-то многие осознали, что им очень хочется разоблачить Ираклия, а заодно и Ювеналия. Да уж было поздно. Попробуй только. И сам в тот же день загремишь на запчасти.
Разом исчезла, перестала давить та самая, сгущавшаяся в воздухе напряженность, она как-то незаметно рассосалась, и на ее месте осталась простая и ясная ненависть. Прозрачная, как свежий воздух.
Конечно, ненависть не может сделать счастливым того человека, на которого она обращена, но она может сделать его спокойным, если он знает, что это всего лишь бессилие и страх, а не коварство и вероломство.
Впрочем, настоящего спокойствия не было. Ираклий еще не знал, что уже вступил в тот возраст, когда настоящего спокойствия и не будет, ждал, что вот-вот все утрясется, и возвратится желанное равновесие души, а оно не возвращалось, все время стояли на его пути какие-нибудь непростые мысли, какие-нибудь неотложные размышления. То о Паршивцеве, загадочном и все более притягивающем к себе, то об отце, все более удаляющемся, теряющем контрастность перед мысленным взором.
И даже в голову Ираклию не приходило, что его отец дома, сидит себе в коскоре, все видит и даже понимает, поскольку уже изучил артикуляцию всех обитателей ячейки. И уж, конечно, помыслить не мог Ираклий, что и отец, и память ограниченного человеческого контингента крайне озабочены его, Ираклия, проблемами, спорят, даже ссорятся друг с дружкой, словно у них вот-вот появится возможность как-то повлиять на события, разворачивающиеся снаружи, и можно будет дать совет...
В одну из ночей обитателям жилой ячейки приснились странные сны.
Паршивцеву приснилось, будто он сидит с брачелом Хмыриным в некоем заведении и выпивает, а брачел хлопает его по плечу, толкует о том, что брачелы и люди — братья, толкует про всемирную солидарность, про освобожденное Солнце и возрожденную Землю, про разум и прогресс, про интернационализм и космополитизм. В конце концов они целуются, и Паршивцев не испытывает ничего похожего на брезгливость, ему нечего возразить Хмырину, он с ним во всем согласен, ибо любят они одну и ту же женщину, одного и того же сына Ираклия, а ненавидят одни и те же идиотские законы и правила?..