Как и рассчитывал Паршивцев, первоначальная неприязнь Гортензии к девчонке скоро стала ослабевать под воздействием разнообразных причин, самой главной из которых, несомненно, была сама девчонка. Во-первых, ее звали Всеславой, а это имя было совсем не характерным; во-вторых, она была умилительно приветлива при встречах с Гортензией и Паршивцевым; в-третьих, она знала огромное множество народных песен и очень жалобно их пела; в-четвертых, она и танцы народные умела плясать, и сказки рассказывать, в то время как подавляющее большинство населения даже и слова такого не знало — «сказка», кстати, история Вани Дая в ее интерпретации звучала совсем иначе.
Но особо Всеслава потрясла всех, когда составила для синтезатора такую программу, по какой, наверное, не работал ни один синтезатор в мире. Получилась народная пища, настолько экзотическая и одновременно вкусная, что хоть на выставку народных ремесел отдавай, хоть предъявляй Верховной дегустационной комиссии, хоть самим экспертам целесообразности?
Конечно, эти таланты Всеславы сильно выламывались из общего фона узких специализаций. Но они были патриотичны! А патриотизм брачелам категорически не свойствен!
И Гортензия полюбила девушку. Стала по ней скучать. Ведь вообще-то у Ираклия было мало свободного времени, и они с Всеславой редко бывали вместе, еще реже — в гостях у предков...
Как-то Ираклий прибежал с занятий в крайне возбужденном состоянии.
— Мамы нет? — крикнул он с порога срывающимся голосом.
— Не пришла еще... Случилось что-нибудь? — Возбуждение мгновенно передалось Паршивцеву, сразу подумалось об опасности, более реальной, чем в прошлый раз, иначе Ираклий просто не подал бы вида.
— Не то чтобы случилось, просто узнал нечто весьма и весьма занятное! — Ираклий нервно хохотнул.
— Так выкладывай, не томи душу!..
— Небось, служебная тайна!
— Какого черта...
— Ладно уж... Долг платежом красен. Хорошо, что матери нет. Мы сегодня первый раз на тренажерах занимались. Я как вошел внутрь тренажера, остолбенел! Оказывается, у флагманов иллюминаторы имеют одностороннюю прозрачность! Изнутри видно, снаружи — не видно! Снаружи даже то не видно, что на этом месте иллюминатор, а не обычный бронелист! Представляешь? Ты слышал про это что-нибудь?
— Кажется, что-то слышал... Но внимания не обратил... Я вообще-то в технике... Ну и что тут такого?
— Эх, а еще майор? — В голосе Ираклия зазвучали ирония и превосходство, но Паршивцев и не подумал обижаться: нормально, парень скоро станет специалистом и должен гордиться, что он специалист. — Да ведь коскор — тот же флагман! У него, следовательно, тоже есть иллюминатор. А в коскоре — брачел. Который с нас не сводит глаз. Чем ему еще заниматься в свободное от рабства время!
— Ох ты, мать честная! — потрясенно охнул майор. — И ведь там, в коскоре, вполне может сидеть... Ё-маё... — Он схватился за голову. — Ни в коем случае нельзя говорить об этом матери, ни в коем случае...
— Понятно... — Ираклий вышел из комнаты на цыпочках. Когда-то Паршивцев открыл ему служебную тайну и мгновенно утешил. А он зачем открыл свою дурацкую тайну хорошему человеку? Чтоб человек был безутешен всю жизнь? Чтобы он всю оставшуюся жизнь чувствовал себя голым на сцене? Эх, дубина!..
Ираклий бы не так проклинал себя за болтливый язык, если бы знал, что голый человек довольно быстро осваивается на сцене.
Хотя, конечно, жизнь Паршивцева с тех пор усложнилась. Он ощущал постоянное напряжение, следил за каждым словом, жестом, шагом, а прежде чем лечь спать, что-нибудь как бы невзначай набрасывал на оранжевое чудовище.
Хмырин при этом говорил:
— Да брось, майор, исполняй свои обязанности спокойно. Раз есть обязанности, кто-то же должен их исполнять... А я уж сто лет и не смотрю на вас?
Говорил, но посмеивался. И чувствовал легкое злорадство. Пытался его гнать прочь, но оно не прогонялось...
Первый полет в космос запомнился Ираклию на всю жизнь. Их, курсантов, погрузили в специальные учебные посудины, изнутри похожие на небольшие кинозалы, и закинули на околоземную орбиту. Посудины управлялись так же, как и коскоры, то есть радиокомандами преподавателя, но побывать в космосе в качестве пассажира — и то недоступное почти никому счастье.
Другая экскурсия была подальше. За Железный Занавес. И новое счастье — Солнце! Свет!
Кстати, к невесомости курсантов приучили раньше. Еще во время земных тренировок. А кто приучиться не смог — того перевели на другие факультеты из-за профнепригодности.
Любопытно, что среди брачелов никогда никакой профнепригодности не бывало, хотя они были далеко не курсантского возраста и оказывались в длительной невесомости сразу, без всяких тренировок. Брачелы-новички, случалось, блевали по нескольку дней кряду, и внутренность коскора выглядела тогда ужасно, но рано или поздно морская болезнь проходила, силы возвращались, и бедняга принимался за уборку...