Гортензии приснилось, будто явился к ней ее бывший муж, весь опутанный колючей проволокой; будто смиренно простил ей все — и разоблачение, сделанное по недомыслию, и майора целесообразности; будто бывший муж даже ходатайствовал о Паршивцеве и вообще обо всех возможных брачелах мира, чтобы она больше никого-никого не разоблачала...
Ираклию приснилось, что его бедный отец влетает в окно жилой ячейки верхом на розовом облаке, и во всем мире становится вдруг так светло, как вообще никогда и нигде не бывает, и говорит отец Ираклию вкрадчивым голосом, чтобы Ираклий слушался дядю Паршивцева во всем, потому что дядя Паршивцев ему только добра желает; а еще говорит отец, что скоро настанет такой миг, когда оковы тяжкие падут, и в мире станет столько тепла и света, сколько никому никогда не снилось; а под конец отец рассказывает сыну странную сказку про то, как некий Дай уехал в какой-то Китай...
А Хмырину приснилось то же самое, что Паршивцеву, с зеркальной точностью.
Неужели сквозь бронированную обшивку коскора что-то неведомое, неизученное, непостижимое могло в определенные моменты проникать?..
После школы Ираклий, как и было задумано, поступил на факультет ВКК. А друг Ювеналий — на свой факультет. Они стали встречаться гораздо реже. У каждого появились новые друзья, новые интересы. И когда Ираклий с Ювеналием рассказывали друг другу о своих факультетских делах, о впечатлениях, то тому и другому слушать было скучновато, рассказывать — иное дело.
Жизнь у Ираклия теперь так складывалась, что не возникало причин особо советоваться с кем бы то ни было, в том числе с близкими родственниками; парень чувствовал себя вполне взрослым, способным без посторонней помощи решать свои проблемы.
Конечно, отчим и мать думали иначе. Но Паршивцев мягко пресекал попытки матери попусту поучать и контролировать парня, он утверждал, что делать это стоит лишь в случае самой крайней необходимости, хотя его самого, вопреки логике, подчас так и подмывало...
Как-то Ираклий привел в дом девушку. Чернявую и горбоносенькую. Чем-то слегка похожую на майора. Посидели, побеседовали о том, о сем. Попили, как водится с незапамятных времен, чаю.
Потом ребята натянули скафандры и ушли гулять, провожаться. А Гортензия едва дождалась, пока они уйдут.
— Брачелка! Типичная брачелка! — вскричала она, промокая рот белым платочком.
Напрягся внутри оранжевого снаряда невидимый и неслышимый Хмырин. Ему страстно захотелось заткнуть Гортензии рот. Аж руки зачесались.
А между тем майор целесообразности на ходу подыскивал единственно правильные слова:
— Наверное, ты права, Гортензия... Кгм... Эта дружба... Кгм... Возможно, даже любовь — не нужна нашему мальчику... С его внешними и внутренними данными, безусловно, можно было найти другую девушку...
Но давай подумаем вот о чем. Конечно, девчонку можно разоблачить. Запросто. Однако какой особенный вред нашей Целесообразности может нанести маленькая глупая девчонка? Но как ее разоблачение травмировало бы неокрепшего Ираклия! Как это отразилось бы на его учебе и дальнейшей профессиональной деятельности? Нет, я бы не взял на себя такую ответственность. Ты как знаешь, а я бы не взял.
— Но ведь это не по пра...
— Не по правилам. Однако один раз в жизни допускается чуть-чуть нарушить одно малюсенькое правило. Как майор тебе говорю. Это даже будет не нарушение, а отсрочка. Ираклий возмужает, заматереет — сам все увидит! Если, конечно, они к тому моменту не расстанутся.
— Ладно, убедил, — сказала Гортензия твердо. Но. на эту твердость еще одно обстоятельство повлияло — вспомнился вдруг давнишний сон про бывшего мужа. Никогда не вспоминался, уж почти совсем забылся, и вдруг — пожалуйста.
Таким образом, беду от девчонки удалось отвести. Следовательно, и от Ираклия. Хотя и недалеко. Но лиха беда начало!..
Чем больше наблюдал Хмырин за Паршивцевым, тем симпатичней тот ему казался. Несмотря на большой нос, несмотря на все прочее. Хмырина давным-давно перестало тянуть по ночам к иллюминатору, а если что-нибудь такое случайно и попадалось на глаза, то никаких особых эмоций не возникало. Разве — самую малость.
Видно, переболел Хмырин и этой болезнью. Последней детской болезнью ревности. И он уже, в некоторых критических случаях, орал на весь коскор: «Да разоблачи ты ее к чертовой матери? Это ж сумасшедшая баба? Фанатичка? Она и тебя погубит!»
Но майор на эту телепатию не реагировал. Наверное, любовь экранировала его мозги...