Снова клекот. Уголек шумно перелетел из гнезда на спину юноши, едва не завалив его, ловко оттолкнулся, чтобы не оцарапать когтями, которые были уже размером с перьевой нож, и запрыгал по полу. Момо чуть не упал. Он пролил часть воды из кружки, но ничего не ответил: в голове шумело, будто огрели сковородой. В отупении он уставился на лужу воды под ногами.
— Да пойду сейчас. Пойду. Пил я вчера…
Уголек мелодично присвистнул. В этом Момо почудился упрек.
— Ты ничего не понимаешь… Люди этим занимаются, чтобы развлечь себя. Вот такие вот мы. Еще и подраться любим, и поругаться. Неужели я мог упустить возможность получить все сразу? Хотя теперь так болит голова, что сил нет. В общем, это, Уголек, я скоро вернусь…
И Момо, шмыгнув носом, вернул кружку на полку и поковырялся в прохудившемся кошеле. Оттуда он достал монеты, чтобы прикупить птичьих тушек. Подросший Уголек стал питаться только мясом, а потому расходы на его содержание существенно возросли. С трудом натянув шерстяной шаперон, портной обмотал горло отрезом и накинул суконный плащ. Пока его качало из стороны в сторону, словно он стоял не в комнате, а посреди поля во время вьюги, феникс снова настойчиво клекотнул. Ему не ответили. Тогда обозленная и голодная птица боднула портного в сторону двери, и тот едва не споткнулся.
— Да знаю, знаю… Сейчас схожу! — с раздражением отозвался Момо, чувствуя, как раскалывается голова. — Монет и так нет. Этот кровосос обещал скоро явиться. Но его все нет и нет. Повесил на меня все!
Уголек подпрыгнул и больно стукнул крючкообразным клювом по бедру юноши, затем заскакал вокруг, негодующе показывая в сторону пустого мешка, пока вновь не заголосил, прерывисто, но звонко.
Момо поморщился:
— Неблагодарная птица. Вот я кормлю тебя, а ты… Ай-ай! Да ну что, Уголек, ну чего ты такой задиристый? Не гляди так зло. Все, иду я, иду. И не кричи. У меня голова раскалывается…
Портной вышел из комнатушки, звякнув ключами и схватившись за лоб.
Пока его не было, Уголек важно шагал по комнате, выкидывая вперед ноги с острыми когтями. Этими же когтями он стащил с крюка на стене рулон хлопковой материи и с удовольствием подрал его, предвосхищая, как будут ругаться. Потом он до конца выпотрошил набитый соломой матрац, раскидывая по всей комнате солому: то влево, то вправо. Немного швырнул на сундук. И чуточку в ведро с водой, чтобы посмотреть, как она интересно плавает. А потом, когда мешковина чехла матраца сдулась, Уголек заполз в него и спрятался, довольно курлыча, как порой любил прятаться в расщелинах гор, играя со своими братьями и сестрами. Однако, не найдя в этом полного удовольствия, он приступил к стачиванию клюва о ножки портновского стола. Птица с радостью ждала того момента, когда неразумный юноша облокотится об стол и с воплями рухнет вместе с ним на пол.
Чуть позже феникс почистил отросшие перья, которые отливали черным металлом, деловито попрыгал по гнезду и скинул оттуда жилетку, которую Момо посмел положить туда по неразумению. А после он перепорхнул на подоконник, клювом откинул крючок, державший створки, и, вытянув голову, стал смотреть на улицу. Благо съемная комната располагалась на самом верху, под чердаком, а сам чердак был нежилым из-за огромных дыр в крыше, поэтому можно было не переживать, что его увидят.
Вид снаружи был неказистый, улочка — грязная, холодная, со следами испражнений и помоями. Куда ни глянь, везде взор упирался в каменные стены домов и побитую черепицу. Балконы, порой подпирающие дома напротив, заколотили досками. Многие окна тоже были наглухо закрыты или обмазаны глиной.
Но Уголька разбирал интерес, и он так и простоял, согнув шею, почти до полудня. Незаметно для других он наблюдал за замотанными в шаль и шапероны женщинами, за ребятней в тряпье, что иногда забегала сюда, за сокращающими путь мужчинами. В глазах его иногда полыхал и сворачивался в искру огонь. С жадностью феникс следил за всем, чего не доводилось видеть в Красных горах. Человеческий мир пугал его и вместе с тем завораживал. Наконец из-за дальнего угла в серый полумрак нависающих домов завернул Момоня, который был явно не в духе. Рядом с ним шел высокий и длинноногий Юлиан и снова чему-то поучал, читая сентенции, отчего на лице юноши разливалась такая тоска, что Уголек даже насмешливо клекотнул.
Когда шаги послышались в обшарпанном коридоре, а затем зазвенели ключи, феникс уже подпрыгивал возле двери. Юлиан вошел первым — его не было здесь два месяца из-за приказа старика Иллы не покидать особняк. И увидел он высокую, крепкую птицу, у которой из-под маховых перьев еще кое-где пробивался черный пушок. Уголек был полностью черным. Зубастый клюв, пугающий одним видом, умные, но лукавые глаза с нависшими над ними надбровными дугами, гребень на голове и величественные крылья, способные застлать небо, — было чем восхищаться.
