— Да. Но ты же их и украл. А ну, стоять, не в ту сторону идешь!
— Почтенный… А может, вы это сделаете? Ну что вам стоит?!
— Нет. И еще, к слову…
Юлиан снял с себя золотую брошь в виде платана, которую ему подарил советник, и прицепил к шаперону Момо, затем подтолкнул того в нужном направлении. И уже когда ноги понесли юношу к дому, вдруг снова схватил его за локоть.
— Зубы! Зубы острые сделай! Куда с человеческими пошел, болван? Хочешь, чтобы тебя сразу распознали?
Момо изменил форму зубов и побрел к добротному дому из серого кирпича, при котором находилась лавка с посудой. Ноги его подкашивались, а сам он трусливо вертел головой по сторонам, разглядывая проходящий мимо люд.
«Нырну в проулок, и только меня и видели!» — встревоженно думал Момо, чувствуя камень в животе. Но нет, куда же он потом, если этот упырь знает, где он живет? А метка? И портной, всхлипывая от страха, неуклюже подошел к двери, украшенной знаком Прафиала — короной, — и постучал. Постучал не сразу. Сначала собрался с силами.
Долгое время никто не открывал. В душе Момо взыграла недолгая радость, что все отправились на рынок в выходной день, но наконец дверь все-таки отворилась и оттуда выглянул курчавый раб с Дальнего Юга, низкий, с кирпичного цвета кожей. Этого невольника он не помнил, стало быть, новый.
— Что надобно?
— Хозяев позови, — буркнул Момо.
— Зачем?
— Скажи, пришел Юлиан из Золотого района.
Раб кивнул и пропал, прикрыв дверь. Момо дергался, дрожал, вытирал со лба выступившие капли пота, но силой воли держал себя на месте. Он быстро извинится и уйдет. Право же, чего ему бояться? Нечего, абсолютно нечего!
Тут дверь резко распахнулась, и на пороге возникла дородная фигура торговца Иохила, а за ним милая фигурка Сеселлы. Лицо Сеселлы повзрослело, облагородилось, ибо печать материнства действует лучше всяких наставлений. У ее юбки Момо увидел крохотную смуглую девочку в темном платьишке, укрытом в плечах пелериной. Носик у нее был картошечкой, черты лица, увы, достались от отца, но все равно дитя было премилым: с этими заплетенными каштановыми косичками, с набитой соломой куколкой в руках, с полным невинности взглядом. От этого Момо вдруг растерялся, замер с распахнутым ртом перед входной дверью, понимая, что уши его вспыхнули стыдом. Так и простоял он, то открывая рот, то закрывая — как рыба, выброшенная на берег.
— Что вам надобно, почтенный? — спросил Иохил, заметив клыки и золотую брошь на шапероне.
— Я… Я…
Сказав это, Момо замолк. Пропала вся его природная наглость, и он осмотрелся в диком смущении, словно желая провалиться сквозь землю, лишь бы исчезнуть отсюда. В нем странно смешались чувство стыда, доселе неведомое, и ненависть к этой ситуации, в которую его вогнал Юлиан.
«Ненавижу!» — рыдал он в душе.
— Я хотел извиниться, — выдавил он. — Извиниться за то, что в моем облике… Ну, вы понимаете, что сделали в его… то есть моем облике… Кхм… Кхм…
— Это не ваша вина, почтенный, — вздохнул Иохил и бросил взгляд на внучку. — Увы, наш мир жесток, и то была наша вина, что мы позволили так глупо себя одурачить, зная, что нет в этом мире доброты. Он показался нам славным мужчиной, помогал и на рынок ходить, и ужинал с нами почти каждый день. И Сеселла его успела полюбить, и моя супруга, и даже мои сыновья сочли за достойного. Кто же знал, что за благонравными разговорами и поступками скрывалась такая тварь…
Момо побледнел, затем покраснел.
— Ну… Вы… Я сочувствую вам…
— Не говорите о сочувствии, не стоит, это лишнее для вашего высокого положения. Впредь мы будем осторожнее. Мы уже посрамлены перед богами и соседями… Благо дитя оказалось обычным. Как нам и объяснял Падафир, не всякому передается кровь мимика. Что с вами? Отчего вы краснеете?
Иохил снова посмотрел на дорогую золотую брошь, удостоверившись, что перед ним действительно Юлиан. Уж больно недоверчив он стал в последнее время.
— Я… Нет, ничего. А… Сеселла… Что с вашей дочерью станется? — И Момо встретился взором с молчаливой девушкой.
— Мы договорились о браке с одним из сыновей низшего жреца Прафиала в близлежащем храме. Он служит при храме чтецом, — ответил за свою дочь Иохил. — Это… Может быть, хоть это вместе с молитвами очистит нас в глазах прочих. По весне Сеселла переберется в дом мужа.
— А девочка? Что с ней?
Момо испугался, причем испугался не на шутку. В него вдруг впервые закрался страх, что девочке уготована страшная судьба. По его вине.
— Шуля, мы ее Шулей назвали, — ответил торговец.
Иохил пригладил головку внучки, которая глядела на Момо снизу вверх, широко распахнув карие глаза. Глядела как на незнакомого ей человека и совсем не подозревала, что вот он, отец, только ручку, украшенную бантиком, протяни. А торговец Иохил продолжил:
— Шуля останется с нами. Что поделать, коль боги послали нам девочку. Будем растить. Может быть, вы войдете? Будьте гостем в нашем доме.
— Нет… нет! — едва не вскрикнул Момо.
— Не бойтесь, коль думаете, что мы бедны. Мои дети чистые и здоровые, и наша кровь пока при нас. Мы наполним вам кубок до краев.
— Нет! Вот… вот… держите!
