Тряхнув головой, украшенной перьями, как короной, Уголек прыгнул к вампиру. Он забрался к нему на руки, оцарапав когтями шаровары. Впрочем, Юлиан не рассердился и с радостью ощутил, как потяжелела птица, да еще заметил, какой бардак царит благодаря ее усилиям.
— Правду Момо говорит: еще немного времени — и ты съешь его! Уж как подрос, в карман не спрятать! — рассмеялся Юлиан. — А каков бардак, Уголек! Нарочно такой не устроить силами всей гвардии города. Вот это ты мастак! Привык, что за тобой все вычищают в две пары рук и не ругают?
— Поругаешь его… — буркнул Момо тихо.
— А где, кстати, Лея?
— Приболела. Дома сидит.
Уголек нежно заворковал, согласившись, и потерся клювом о коричневую пелерину, вспоминая, как лежал в кармашке свернутым комочком.
Момо же с недовольством взирал на бардак, который ему придется убирать: разорванный матрац и разбросанную солому. Выругавшись про себя своим излюбленным словом «дрянь», он открыл мешок, в котором лежали цыплята, мыши, куриные головы и ломти сала, и с самым угрюмым видом встал около портновского стола. Голова его продолжала раскалываться от боли, хотя после прогулки по холоду ему полегчало. Пока Уголек, спрыгнув с рук, уже жадно пожирал лакомства, он напряженно вертел в руках выкройку.
— Уголек уже умеет летать, почтенный, — заметил портной. — Уже как с неделю выпрыгивает по ночам из окна. И летает в небе. Прячется в облаках.
— Это замечательно, — ответил Юлиан. — Но недолгие полеты не означают, что птица сможет благополучно пролететь больше пятисот миль до Красных гор. Уголек, что скажешь?
Тот достал голову из мешка, с крысой в клюве, и радостно клекотнул.
— Так ты уже готов?
Снова утвердительный клекот.
— Раз ты, Момо, горишь неистовым желанием избавиться от моего присутствия как страшного вымогателя и негодяя, готов с тобой рассчитаться. Но ты должен сделать кое-что еще…
Юлиан улыбнулся оттого, как напрягся юноша.
— Что еще? — вздрогнул мимик, предполагая, что на него повесят новый долг.
— Увидишь. Пойдем. Пусть Уголек поест.
— Куда?
— Узнаешь. Только оденься понаряднее.
— Зачем это?
— Не спрашивай, одевайся!
Различив угрозу в голосе, Момо поспешил надеть самые нарядные и красивые шаровары, темно-синие. Поверх накинул обшитую нитками жилетку, такую же безразмерную, как и штаны. И снова он водрузил на голову теплый шаперон, обмотав его свободный край вокруг шеи.
— Хорошо. В меня сможешь превратиться в этом костюме?
— Смогу, конечно! Я специально шил его так, чтоб в любого! Кроме пузатых, а то жилетка треснет по швам. Погодите-ка… а что и зачем…
— Пошли, Момо.
Погладив почти пропавшего в мешке Уголька, который глотал мышей, будто семечки, Юлиан вышел из комнатушки. А Момо засеменил за ним, прижимая к себе сумку, которую зачем-то взял с собой. Они вышли на улицу, и, пока портной с непривычки к морозам кутался от холода и трясся, как бездомный пес, Юлиан шел в одной лишь пелерине, да и та была нараспашку.
Дело близилось к полудню, и Элегиар жил полной жизнью. Жил он шумно, громко, и оттого веномансер любовался ее кипением и вел мимика за собой. Дороги то сужались, то ширились. Они миновали склады, принадлежащие оборотням, цех вазописцев, потом прошли в более обеспеченный район ремесленного города. Тут уже обитали зажиточные граждане: торговцы, умелые мастера, хозяева ремесленных цехов, банкиры средней и малой руки. Домики стали побогаче, постройнее, но Юлиан шел все дальше по окрашенной желтой краской мостовой, пока не прошел городской храм Прафиала.
— Так куда мы? — нетерпеливо спросил Момо.
— Терпение, Момоня.
— Я не Момоня! Я — Момо!
Вспыхнув, мимик, однако, не услышал ответа на свое восклицание, и гнев его просто улетучился. Как и все юноши, он в силу возраста был раним, но отходчив. Когда из-за угла показался знакомый ему дом, укрытый зеленой крышей, он вдруг все понял. И задрожал. Но Юлиан пошел не прямо к дому, а завернул за угол лавки менялы.
— Обращайся в меня.
— Зачем?!
— Обращайся!
Послушавшись и предчувствуя беду, Момо обреченно всхлипнул. Тело его вытянулось, лицо побледнело, глаза посинели, а курчавые волосы опали ровными прядями и почернели — и вот перед веномансером стоял его двойник, более достоверный, нежели ранее. Юлиан отметил про себя, что мастерство мимика растет и тот начал подмечать мелкие детали, которые не замечал ранее. Например, шрам на переносице.
Кивнув, Юлиан достал тугой кошель и вложил его в руку юноши.
— Думаю, ты знаешь, чей это дом, перед которым мы свернули, — сказал он, прячась за ящиками, чтобы его не увидели.
— Знаю, — зло буркнул Момоня.
— Так вот. Сейчас ты пойдешь туда, постучишь и попросишь выйти хозяина дома, торговца Иохила, и его дочь Сеселлу.
— Нет! — завопил юноша.
— Ты заварил кашу, ты и расхлебывай. А ну, куда пошел! — И Юлиан схватил за шкирку уже готового дать деру Момо. — Я тебе шею сверну, если попробуешь убежать! Послушай меня! Ты извинишься, что мимик в твоем обличье наделал дел, поинтересуешься здоровьем ребенка и дашь им этот кошель с тремястами пятьюдесятью пятью серебряными.
— Но это мои монеты! Я их заработал!
