— Не торопитесь, Кролдус. Мы еще не закончили. Лучше скажите, могу ли я вам верить после всего, что мы узнали? Не околдованы ли вы? — спросил он жестко.
Ворон встрепенулся, удивившись такому прямому вопросу, и мотнул головой. Да так усердно мотнул для своих преклонных лет, что капюшон слетел с его макушки, где перья были уже седыми.
— Не сомневайтесь во мне! — каркнул он.
— Таков мир, Кролдус. Приходится сомневаться даже в ближнем своем…
— Я остаюсь верным нашему делу!
— Это мы и проверим. Знаете, у вампиров в Ноэле, где я вырос, заведено давать клятву на крови. И я желаю получить от вас эту клятву, чтобы удостовериться.
Юлиан достал из своей сумы нож для трав, маленький, но острый, и подошел к бедному ворону. Тот поначалу вздрогнул в желании воспротивиться, потому что такая клятва не имела под собой никаких логических обоснований. Но так он был запуган и теми странностями, которые происходили, и угрозами о мести со стороны семейства Ралмантон, и жестоким взглядом вампира, что позволил сделать надрез на своей ладони цвета угля, покрытой шерсткой.
Тягучий запах крови разлился по архиву, и Юлиан наполнил пустую склянку, которую достал из сумки. Отвернувшись к шкафам, он привычно принюхался и испил из нее. Так и стоял он с пару минут, пряча свое побелевшее лицо и черные глаза, пока сознательно выискивал в памяти архивного ворона намеки на предательство. Сам же старый Кролдус боязливо глядел ему в спину. Что ж, размышлял Юлиан, Кролдус не соврал и сказал все, что знал, ни больше ни меньше. На него можно положиться, и до поры до времени, пока он запуган, им можно манипулировать.
— Мое присутствие здесь еще необходимо? — наконец подал голос ворон, обвязывая ладонь поданным заранее бинтом.
— Нет, идите. Но отыщите все как можно скорее.
Ворон звякнул ключом в двери и медленно пошел в канцелярию, а Юлиан направился в библиотеку, чтобы самому попытать счастья и найти информацию хотя бы о конструктах. Зацепившись за эти конструкты, о которых было так мало известно, он начал приходить к выводу, что дело было не в одном лишь маге из Детхая. Потому что не мог маг присутствовать при смерти Вицеллия. Не мог он околдовать истязателя тюрьмы. Зато нечто могло передаваться от конструкта к человеку, например. Юлиана пробирал страх, потому что больше никому нельзя было доверять: весь мир для него стал источником обмана и разочарований.
— Уголек… Уголек, да отстань ты… Дай поспать, — ворчал Момоня.
Но настойчивые толчки продолжались, и вот юноша приоткрыл глаза, различив над собой крупную когтистую лапу, которой Уголек приводил его в чувство. В голове стоял туман от вчерашней попойки в честь рождения внука тавернщика «Пьяной свиньи». Тавернщик, проявив удивительную для его профессии щедрость, наливал всем завсегдатаям заведения, в число которых входил и Момо. Ну как входил… Входил тот, чей облик принял мимик.
Уголька ответ не устроил. Тогда он склонился к юноше и громко клекотнул. Со вскриком Момо схватился за оглохшее ухо и рывком подорвался.
— Да ты!.. Как же больно… Ты! Суповой… Да за что?! — запричитал Момо.
Впрочем, «суповой набор» уже доходил ему до груди, а потому слова застряли в горле и не нашли продолжения.
За два долгих месяца Уголек обзавелся сильными крыльями с черными, как обсидиан, перьями, размашистым хвостом и внушительным гребнем на голове. Теперь юноша все больше остерегался опрометчивых слов в его сторону, боялся, поскольку не раз был свидетелем, как ловко феникс справлялся с тушками, разрывая их зубастым клювом и острыми когтями, а то и вовсе заглатывал целиком.
Уголек спорхнул с топчана к мешку на полу и нырнул туда с головой. Затем вынырнул и, демонстрируя, что, дескать, еда кончилась, ухватился клювом за дно мешка, потряс. И снова клекотнул, уже требовательнее.
— Да я понял… — устало отозвался Момо. — Черти б тебя побрали, что за вечно голодная птица! Как оно у тебя там сгорает так быстро…
Тем временем Уголек уже озабоченно скакал по матрацу на полу, на котором ютился Момо, кутаясь в тряпье от холода. Затем он перепорхнул с матраца в свое гнездо, честно отвоеванное в бою, а оттуда на стул, опрокинув его своим весом. В комнатушке портного такой большой птице уже было тесно.
Отчасти придя в себя, Момо сначала оглядел все туманным взором и почесал оглохшее ухо. Потом поднялся. Сойдя с толстого матраца, купленного на выделенные под птицу деньги, он почувствовал под ногами ледяной пол и, по-детски скривившись, натянул шерстяные чулки с башмаками. Наконец, одевшись потеплее, потому что на улице гулял холодный зимний ветер, пошел по разбросанной в комнате соломе (Уголек опять подрал его матрац) к углу, чтобы набрать из деревянного ведра воды. До праздника Гаара было еще полмесяца, но морозы, столь непривычные для Юга, сковали улочки Элегиара.
