— Некогда я был женат. Адерина подарила мне сына, которого я назвал в честь своего родного отца Теодда. Всякий рад увидеть, что сын превосходит его. Так и моя душа радовалась, когда я видел, что мой сын умнее, сильнее, достойнее меня. Я рос хилым, закостенелым, и с детства все видели во мне неумение обаять, крайнюю степень упрямства и несообразительности. Мой Теодд, наоборот, всегда поражал живостью, что досталась ему от матери, сообразительностью и умением очаровать как друга, так и врага. Ему все давалось играючи: и управление, и военные обязанности, и беседы. И достоинств у него было даже больше положенного, не в пример мне. Все вокруг понимали: не будет лучшего графа Тастемара, чем мой Теодд, ни в какую эпоху. Мы обговорили со старым графом, которому не терпелось упокоиться с миром, что я возьму его дар и дождусь оговоренного срока, пока мой сын не вырастит собственных детей и не достигнет хотя бы восьмидесяти лет. Так у нас заведено. Дар должен перенять зрелый муж, чтобы не терзаться телесными порывами похоти, так как дар запоминает и запечатывает страсти. Право же, я был бы горд, стань он моим преемником…
Филипп умолк. Тяжело ему давалась эта речь, но граф и старый капитан чувствовали, что порой любому: и рыбаку, и воину, и властителю — нужно сказать то, что давно зрело в душе. Он смахнул снег с волос и снова заговорил:
— В 1742 году мне исполнилось сто лет. По меркам вампиров это почтенный возраст, однако многие еще сохраняют к тем годам живость и силу. Мое же тело уже стало болеть и сгибаться к полу, потому что я с рождения был чахлым. В те годы я уже опирался на трость. Однако старик Ройс все равно упрямо дожидался моего столетия, будучи старомодным. Умерев, он оставил мне графство, которое я должен был в будущем передать моему сыну Теодду, как мы и оговорили в составленном нами завещании. Дар вдохнул в меня все то, чего я был лишен.
А в 1750 году по осени мы отправились с Адериной, сыном и его молодой женой, которая к тому моменту разродилась двумя близнецами, в Йефасу. Я был свидетелем разговора моего отца Ройса и отца Мелинайя, а потому меня вызвали на суд по поводу денежных разногласий.
Я решил взять их всех, чтобы показать Теодду, кем он станет и с кем будет в дальнейшем связана его жизнь. Была осень, сезон дождей. Мы ехали по Западному тракту. Он тогда пролегал сильно в стороне, по-над горами, потому что до постройки хорошей дороги равнины сильно заболачивало и они становились непроходимы, в то время как у Астернотовских гор было сухо. Я к тому времени еще страдал от дара Тастемара — слишком острого слуха. Пока ты не научишься это контролировать, можно спутать сердцебиение человека с грохотом горной реки, а грохот горной реки — с сердцебиением, потому что тело пытается сдавить этот шум, уменьшить, дабы не сойти с ума. Так и тогда я не придал ему значения, думая, что мне кажется.
— Сель? — осторожно спросил сэр Рэй, зная, что вдоль гор раз в пару лет постоянно смывает какие-нибудь деревни.
— Да. В завесе ливня поток обрушился на нас сверху, закрутил, увлек всех вниз с тропы. Я тогда ринулся, не думая, сначала к Адерине, она была ближе. Вытащил ее. А когда снова кинулся в воды за ними, то… не нашел. Нашел позже, но уже внизу… у равнин, где поток растерял живость. Она потом еще долго осуждала меня, пока не умолкла после одной нашей ссоры. Так и молчала пять лет в комнате и даже на одре смерти не произнесла ни слова.
Сэр Рэй сочувствующе покачал головой и задумался.
— Может, так рассудил Ямес, господин…
Вспомнив императора Кристиана и его истинное имя, Филипп вымученно усмехнулся.
— Ямес… О нет, это злой рок, до сих пор преследующий меня в ночных кошмарах. А иногда кошмары оживают, как это случилось тридцать пять лет назад на Мертвой Рулкии. Проклят я или безумен? Почему, обладая острым слухом, я вместе с тем так глух?
Сэр Рэй молчал, он не знал, что сказать и как утешить. Да и нужны ли здесь слова? Так время и проходило. Так и смотрели они, как на востоке посерел горизонт. Близился рассвет.
— Спасибо, что выслушал, — наконец сказал Филипп.
— Вам… Это вам спасибо за доверие, мой лорд…
— Твой век недолог. И думаю, что осталось тебе срока жизни очень мало, так что ты поневоле унесешь мой секрет в могилу.
— Что ж, если это произойдет в дороге, то я только рад! Знаю, что стал трухляв, как пень, но я не мог остаться в Брасо-Дэнто!
— Мог. Я освободил тебя от службы.
С тоской рыцарь выдохнул, однако, пережив мгновение слабости из-за своей старости и смертности, ударил себя в грудь.
— Мы — люд военный! — браво воскликнул он. — Умереть в постели, окруженным детьми и внуками, — это не про нас! Лучше отдаться смерти под конем, чем под теплым одеялом, так еще мой старик говорил! Разве что можно еще в постели с бабами, тоже достойно, но их с меня уже хватит… Я и так знатно добавил рыжеголовых по всем вашим городам и деревням. Везде их теперь встречаю. Правда, на кого ни гляну, дурные они вышли, господин! Что Лука, что Оливер, что Осторр. Ни мозгов, ни понятий!
