Он не знал, что делать, чувствовал себя утомленным, но его душа требовала встать и бороться дальше, как он привык. Бороться. Однако каким образом? Пальцы соскользнули с рукояти на гарду, погладили ледяной металл. Граф вытащил клинок из тугих кожаных ножен и замер, заметив посередине своего меча трещину, потом погладил ее, горько усмехнувшись. Позже ему вспомнилась Йева. Он вырастил ее на своих руках, пальцем не тронул за все годы взросления, всегда старался отвечать на ласку добрым словом, на проступок — поучительными наставлениями. Она любила его, как родного, и он боялся спугнуть эту трогательную и глубоко преданную любовь к нему как к отцу, боялся, что девушка очнется от забытья и упорхнет в объятья мужа в другие земли, позабыв о своих чувствах. Поэтому, когда дар пришлось передать Йеве, он втайне возрадовался, что она останется с ним. Тогда он приложил все усилия, чтобы дать ей то, чем владеет редкий мужчина: земли и власть. Однако, выходит, он отобрал у нее самое главное, к чему она стремилась всем женским сердцем, — семью. Возведя ее на пьедестал бессмертных, он отдалил от нее всех прочих и сделал ее недоступной почти для всех мужчин, даже тех, кого она сама пожелает.
Сзади раздались грохочущие шаги. Сэр Рэй, весь в железе, продирался, как старый кабан, сквозь рощу и ломал в снегу сучья. Замотанный в толстый плащ, он нашел взглядом Филиппа и с тяжелой одышкой пошел к нему.
— Господин!
— Да, Рэй? — граф даже не поднял глаз.
— Извините, что… кхм… беспокою. Я знаю, не в моем звании уже это делать. Кхм… Вы очень долго не возвращаетесь. В лагере волнуются!
Филипп молчал. Он лишь кивнул и продолжил смотреть в темноту.
Помявшись с ноги на ногу и кутаясь в теплый плащ, сэр Рэй понял, что выполнил возложенную на него миссию: он высказал своему лорду тревогу, которой поддались все конники без исключения. Теперь настал черед возвращаться. Здесь, в Глеофе, холода были пусть и не такие сильные, как на Дальнем Севере, но зима на то и зима, что ее надо проводить в тепле: либо у костра, либо с женщиной в постели. Однако, взглянув на своего господина, знаменитого Белого Ворона, сэр Рэй вдруг вспомнил, когда видел его в подобном состоянии духа. Тридцать пять лет назад, по пути на суд Уильяма.
Повинуясь какому-то внутреннему движению души, рыцарь, вместо того чтобы уйти, неуверенно присел на корточки рядом с графом. Не положено это было ни по уставу, ни по титулу, но Филипп промолчал. Тогда сэр Рэй зябко поежился, отстегнул от пояса серебряную флягу и жадно припал к ней губами. В глотку ему потекло теплое вино, согретое давеча у костра.
— Господин. Дело совсем дерьмо, да?
— Дерьмо, — согласился Филипп.
— Это снова с Уильямом связано?
— Да… Снова…
И, подумав, граф продолжил:
— Я стучал лбом о камень, Рэй, пока не разбил голову.
Рыцарь опять приложился к вину, чтобы прожечь простуду в горле. В последние годы он стал много болеть. Раньше спал в любую погоду на голой земле, подложив под голову одно лишь седло, — и не брала его никакая хворь. А теперь стоило вспотеть в стеганке, и сразу же прохватывала его какая-нибудь гадость. То зубы посыплются, то волосы, то лихорадит по неделе. Видать, думал сэр Рэй, скоро сам Граго за ним придет. Ну что ж, пусть тогда побегает за ним по всему Северу.
Филипп помолчал, глядя в сторону Йефасского замка, который был скрыт за далекими горбатыми холмами. Тихо кружил снег.
— Я пытался рассказать главе нашего совета, что долгими столетиями в клане зрело предательство, — наконец поделился он. — Уже не первая пропажа старейшин. Обманы. Подкупы. Клан погибает, но они этого не осознают.
— Так вас не услышали?
— Не услышали…
— Но почему?
— Я в их глазах безумец… — Помолчав, Филипп продолжил: — И они правы, хотя точно так же безумны.
— Да в вас безумия, мой господин, не больше, чем во мне молодости! — воскликнул сэр Рэй. Он вновь приложился к фляге. — В ваших годах невозможно быть таким!
— Порой даже невинные души плутают в самих себе, а что уж говорить о нас. Долгие годы даруют нам лишь опыт, но не мудрость, поэтому зачастую они становятся проводниками в темные пещеры души, где мы бродим в собственных заблуждениях. И чем длиннее и старше эти пещеры, тем больше мы теряемся в них, не видя белого света.
Филипп снова умолк. Он вспомнил добросердечный, чистый взгляд Уильяма, омраченный ненавистью во время суда.
— Мы так стары, Рэй, что очень часто перед нашими глазами стоят воспоминания молодости, которые мы переносим на новые лица. А когда кто-то так остро напоминает уже мертвых, но дорогих нам, то прошлое встает непреодолимой стеной, зима нам начинает казаться летом, а ночь — днем. Наверное, это действительно так. Наверное, они правы. Это безумие. Ведь родные уже обращены в прах, а мы еще здесь…
— И кто же кого вам напомнил? — спросил осторожно рыцарь.
