Портал вспыхнул ярким светом. Архимаг пропал в нем, так как вели его ноги и не мог он больше повелевать ими.
В ночи, освещаемой сильфовскими огнями, в небольшом городе Апельсиновый Сад стоял дом. Там заночевала большая семья Наур по дороге во дворец Нор’Эгуса. И когда отец явился посреди слепящего проема, все поднялись, ибо никто не спал, кроме одного младенца.
Абесибо сначала криво ухмыльнулся, а затем, стоило ему переступить сияющий портал и оказаться среди своей семьи, как лицо его вдруг обмякло. Архимаг завалился на пол, губы его расслабились, шепча какую-то несуразицу, а пустые глаза безумца, в которых осталась лишь искра сознания, уставились на жену. На руках у прекрасной Марьи, облаченной в честь празднества в струящиеся шелковые одежды, теперь лежал не Абесибо Наур, прозванный Ловцом демонов, а Абесибо Безумец, которому предстояло остаток своих дней пробыть умалишенным, в то время как его истинное сознание так и останется запертым внутри, выглядывая из стеклянных глаз, как узник из клетки.
Когда портал погас, король снова повернул голову к статуям Праотцов. Так он просидел пару минут, а потом махнул рукой, и вокруг него исчез звуковой щит. Морнелий прошептал:
— Наурика… Моя любимая жена Наурика… Что же ты не идешь ко мне, а лишь подсматриваешь из молельни? Разве не клялась ты мне в вечной любви?
Королева вышла из-за приоткрытой двери молельни, бледная и напуганная. Медленным шагом она подошла к своему мужу, села на скамью и также медленно трясущимися руками надела тому на лицо шелковый платок, затем водрузила на его голову корону. Дети вышли следом, ничего не понимая. Они ничего не видели и не слышали, стоя у матери за спиной и забившись в угол комнатушки.
— А где этот чертов изменник?! — крикнул Флариэль, оглядываясь.
— Он ушел, сын мой. Он безумен. Вставайте на колени и молитесь, дети мои. Молись, моя жена, ибо боги отвели от нашего рода угрозу.
Никто ничего не понимал, но вся королевская семья рухнула ниц перед статуями и обратила полные слез глаза к Праотцам. И лишь Наурика стояла на коленях вполоборота, будто молилась она не беломраморному Прафиалу, а мужу своему, в сторону которого были обращены ее красные глаза. А сам же Морнелий, осунувшись, апатичный и равнодушный ко всему, продолжал сидеть на скамье.
Когда в храм на рассвете ворвалась перепуганная гвардия и обнаружила живую семью, все в ужасе распахнули глаза. И тоже попадали ниц в молитвах, не веря, что архимаг, вошедший в храм, чтобы вершить правосудие, никого не убил. Весть эта разнеслась по мертвому замку, в котором еще шли локальные сражения с теми, кто не смог покинуть дворец по портальным камням, которые вдруг растеряли силу.
Прошла ночь. Рассвет только должен был наступить, но Филипп сидел на холме и смотрел вдаль, сквозь морозную дымку. Его не пугали ни ветер, ни холод. Сидя на коленях, он снял с головы шлем с подшлемником. Злой ветер тут же растрепал седые пряди, а Филипп опустил глаза и посмотрел на плюмаж в шлеме, погладил сначала перья, затем, спустившись сухими пальцами, рельеф гравировки. Лицо его казалось бесстрастным, но в синих глазах разлилась печаль. Когда он рос, ему, еще юнцу с пухом на лице, вкладывали в голову мысли о величии клана. Когда он выпивал своего господина Ройса, чтобы стать следующим Тастемара, он готовился стать одним из старейшин. Совет довлел над ним всю жизнь: и до того как дар потек по жилам Филиппа, и даже спустя четыре сотни лет. Все осознанное бытие проходило под его могущественной дланью, которую олицетворял собой Летэ фон де Форанцисс.
Мог ли Филипп не подчиниться этой длани?
Нет, не мог. Уж таков он был… И хотя всей душой он презирал решение Летэ, однако ни одной мысли у него не появилось, чтобы предать или пойти вопреки. И все же он теперь предатель, вставший рядом с ненасытным Ижовой, с мстительным Райгаром Хейм Вайром… Что еще в его силах? Что он мог противопоставить тем, кто излился из мира Хорр, душам бессмертным и куда более древним, чем весь клан? А ведь Горрон знал, кто есть Мариэльд, знал, потому что только теперь граф понял его фразу о том, что противник не графиня.
